ЧЕРНЫЙ СНЕГ. БЕЛЫЙ ГОРОДОК (памяти художника Владимира Маслова)

КОРЕННОЙ

 

В конце ноября прошлого года на 86-м году жизни на берегу Волги, в Тверском краю умер русский большой художник Владимир Владимирович Маслов. Умер незаметно, не отмечен его уход некрологами во всероссийском масштабе, скандалами на кладбищах и громким дележом в публичных судах имущества и банковских счетов, чем отличается современная «прогрессивная российская нерусская общественность». Маслов и жил незаметно, но истинным светом был отмечен его дар Божий и могучей была его способность творить.

Маслов был коренной в полном смысле этого слова. Коренной русский. И коренной, переживающий, удерживающий на себе тяжести жизни, творчества и смыслов. На любой выставке его работы были магнитом, притягивающим людей. Часто они взрывали плоскую пресность выставки, потому что Владимир Владимирович предупреждал о погибели русской земли. Ведь когда же и кричать о катастрофе, если не накануне ее и ни тогда, когда она хватает нас за горло? «К нам вести горькие пришли, что больше нет родной земли». В этой клюевской парадигме еще не гибель, только вести о гибели. В гибели придется убедиться нам… И если суммировать подвижнический труд художника Маслова, то все его картины - это сага о самом большом преступлении большевизма в России. При этом самих большевиков на полотнах его нет: есть трагический итог - умирающая русская деревня, перебитый, переломанный хребет русского народа. На картинах нет и самого народа, есть отдельные уцелевшие представители его и среди них и сам художник...

 О художнике Владимире Владимировиче Маслове вспоминает журналист и режиссер Российского ТВ Тамара Александровна Родионова, одна из редких подвижниц нашего телевидения. Несколько десятилетий подряд Тамара Александровна создавала цикл программ «Письма из провинции». Ее передачи часто выходили на уровень документальных фильмов, в которых автор и режиссер сделала немало открытий «людей из глубинки», на которых сегодня еще держится Россия. При этом она часто и самоотверженно забиралась на перекладных или пешком в самые глухие углы, не щадя себя и своего здоровья. Одним из таких открытий выдающихся русских людей в цикле «Письма из провинции» и стал художник Владимир Маслов…

 

Виктор Правдюк

 

ЧЕРНЫЙ СНЕГ. БЕЛЫЙ ГОРОДОК

 

  Прежде чем шагнуть, стоит хорошенько осмотреть место, как будто необходимо выбрать, куда поставить ногу. С такими же предосторожностями ступить еще раз. Ты проделываешь все это и вдруг останавливаешься, как вкопанная. По сравнению с темнотой ночи, откуда возвращаешься, надпись БЕЛЫЙ ГОРОДОК на железнодорожной станции, что под Тверью, исполнена доброты – без отчаянного бега, без… Еще вчера коридор мыслей о затмении или озарении, окрашенных в черное, никак не кончался. Ты, привыкшая в своей жизни восхищаться гениями, Эйнштейнами и Поллоками, даже готова, как и любой другой человек, допустить, что подобные уникумы ходят по небу, как по земле, усыпанной черным снегом. И это не словесная игра и не галлюцинация.

   «- Черный снег? – проронит попутчик. – Но его не бывает…»

 

Стояло лето 1997-го года. Уже поутих в ушах звук открывающегося багажника машины, откуда были извлечены чемоданы. Владимир и Наталия Масловы гостили во Франции, в небольшом городке Жекс, что на границе со Швейцарией. Времени прошло совсем немного, но душа художника Маслова запросилась домой, в Россию. Неуемно, слезно. В тот день все было неладно, потому что менталитет мешал ему без конца переходить с одной стороны улицы на другую ради того, чтобы посмотреть на какую-то чепуху, выставленную в ярких витринах. Разумнее всего взять этюдник, впиться глазами в приплюснутые тучи над тесным кварталом, чтобы их прообраз возник на полотне, подобно облакам на пейзажных мотивах Боннара. Но художник вернулся в дом, где гостил, встал перед чистым листом плотного картона. Надо было закрыть глаза, чтобы вид родной Волги, замершей под слоем льда – река представлялась художнику непременно зимней - вызвал либо страх, либо ослепление. Мазок, второй, двадцатый… Полотно уже являло большое пространство и одновременно уводило взгляд в глубину. Два унылых домишка на первом плане и дали, которые художник не замыкал, а представлял их простирающимися до бесконечности. И над всем этим нависло алое небо, как взрыв, прогремевший где-то вдалеке, как боль, некогда законсервированная и, наконец, вырвавшаяся наружу. Теперь твой черед закрыть глаза и сказать себе: да, столько красного цвета на картинах Маслова ты никогда не видела. Но есть на полотне еще Нечто зашифрованное, ускользающее. Нужно долго ждать, чтобы оно обнаружило себя. Черный снег! Конечно же – черный снег…

  С семьей художника и его живописными произведениями ты знакома с 2005-го года. Приезжала в районный город Кимры на съемки документальной телепрограммы, главным героем которой выбрала Владимира Маслова. Достаточно было прочесть публикацию заслуженного деятеля искусств России Савелия Васильевича Ямщикова «Рекою Волгой взращенный», и сработал магнит притяжения: «Земляк его по Белому Городку московский художник Валерий Лындин, для благозвучности перекрестивший себя в Лавра и среди столичного андеграунда известный как балагур и служитель Бахуса Лаврушка, много и восторженно рассказывал мне о волжском самородке, одержимом любовью к живописи. «Это тамошний Зверев», - говаривал мне частенько Лавр, не забывая подчеркнуть и родство их душ, объединенное звоном стаканов и любовью к широкому, как Волга, хмельному раздолью. Однажды чуть было не оказались мы в Белом Городке, да, видно, не судьба еще была». Телепрограмма вышла в эфир, но так случилось, что история написания художником картины «Закат на Волге», рожденной им на французской земле, оказалась для тебя сокрыта. Может быть, тоже еще время не пришло. И это хорошо, что тогда время не пришло, ибо в 2012-м тебе, помимо журналистской задачи, было доверено и режиссерское решение аналогичной документальной ленты.

Все, что нужно было - чтобы пошел снег, чтобы он повалил огромными белыми хлопьями! С помощью баллона автомобильной черной краски ты бы нарисовала на снегу черный квадрат, а затем фиксировала бы в режиме видеозаписи, как черный квадрат исчезает под слоем чистейшего снега… Черно-белое полотно явилось бы фоном, на котором творила бы ты сама. И как художник тоже. Но той зимой Белый Городок встретил тебя красками, сродни ржавчине: дорожные обочины, пешеходные тропинки, сугробы обволакивал застоявшийся снежный слой цвета охры.

  Имя Владимира Маслова изначально превратилось в твоем сознании в некоего светлячка, одного из самых потрясающих чудес природы. Едва его брюшко начинает светиться, ты устремляешься к нему, но вблизи рассмотреть не успеваешь. Мгновение - и его уже не сыскать. Не то, чтобы облик Маслова терялся в твоих глазах среди очертаний волжского берега, где ты увидела художника впервые. Небесный купол еще поддерживала зима, но весна уже лилась вокруг потоками ручьев. Это была картина, которая предстала перед тобой из окна его домишка. По Волге проплывал теплоход. В щелях дощатого забора мелькала фигура движущегося человека. Ты должна была видеть только фрагменты, но по каким-то неведомым тебе оптическим законам Маслов виделся целиком. Он шел осторожно, неторопливо. Светлячок напомнил о себе тотчас, как художник начал говорить.

  Он родился в ноябре 1934-го в деревне Ляпуновке Тульской области. Родители Владимир Владимирович и Лидия Сергеевна Масловы были педагогами. Вскоре после рождения первенца семья переехала в Тверскую область, в деревню Белеутово, что на Волге, близ Калязина. Во время разговора чья-то рука вела нас к спуску, если это был спуск, указывала на центр, если это был центр. Слово «мама» стало тогда ключевым. Он расспрашивал о моей, силился хоть что-то вспомнить о своей. Помнил, как мама пекла блины, а он ползал по полу, прячась под ее юбкой. Помнил, как крестьянки твердили: «Приедет мама, яблок привезет!» Мамы уже не было в живых. Она ушла из жизни в 22 года из-за болезни сердца.

- У родителей домик крестьянский, печальный, не обитый ничем, под окнами – рябинка. В Волгу речка узенькая впадает, наподобие ручейка. Вместе смешаны Саврасов и Левитан – их мотивы. Кувшинки, стрекозы разноцветные качаются на стеблях. Церковь Божия вдалеке, но вся черная-черная, просто трагическая, как от бури погнулись кресты. Сам-то я больше всех святых летчика Чкалова любил в кожаной куртке.

Как сейчас вижу: заря разгорается, вот уже золотые полосы потянулись по небу, в оврагах клубятся пары, отец молодой, похожий на Блока, босиком идет на охоту, и следы на росе остаются. За ним я с маленьким ружьишком. Лет с шести у меня ружья были…- рассказывал Маслов, то и дело опуская свои серые, с прищуром, глаза. И все, о чем говорил, как о прошлом, случилось словно вчера. Словно вчера рано утром…

  Одно время Сивка Маслов (так родные звали мальчишку) находил у дедушки письма в красивом сундучке. Тот в Хотькове начальником железнодорожной станции служил. В доме – аскетизм. Все стены увешаны фотографиями: люди черные, мальчики в курточках, барышни в кружевах. Видимо, род непростой, совсем не простой. Но родные ничего не говорили, скрывали.

  Он помнил и то, как уходил на фронт отец. Лето 41-го. Раннее утро. Казалось, Сивка спал. Отец наклонился, чтобы поцеловать сына. Но тот не спал. Глаз так и не открыл. Не простился.

  - Ну, не понимал ничего…- виновато добавил Владимир Владимирович.

  На какое-то мгновение Маслов застыл в неподвижности. Лицо затянуто горечью. Он все понимал. Ухнул тогда в летаргический сон. Спал девять суток, путешествовал на том свете. Чудилось, что лежит в могиле, тяжелая земля вот-вот обрушится на черный гроб, раздавит его, и он, еще живой, задохнется. Райских снов не видел, все смешалось: дедушка, девушки, красивые, как цветы.

 …Шла война. По заброшенной узкоколейке в Угличе (там какое-то время Сивка жил у добрых людей) мальчишки часто ходили на станцию. Вдруг отец, дядя Коля или дядя Толя приедут. Или кто-то еще. И вообще, интересно, куда ведет колея, почему паровоз брошен?

- Лезем, лезем на паровоз, ни души человеческой, ничегошеньки. Телеграфная проволока дрожит, а на столбах вороны, как вестники смерти в черном крепе сидят. Тут дорога в старину проходила, по которой мощи царевича Дмитрия везли. А теперь никто не ездит, не ходит, потому что кровь на дорогу капала до Москвы! Вот какие апокрифы народ сохраняет! Сердце екает, такой еловый лес вокруг мрачный. Я еловый лес не люблю. В нем птиц не слыхать, а трава под иголками чахнет - мысленно воспроизводишь ты масловский рассказ. И вот уже перед тобой лежит расколотая на слова фантасмагория, крохотный эпизод поведанной художником первой любовной драмы. Ему исполнилось семь. Она преподавала литературу. Носила черные валенки. Мальчишка впивался в глаза Зинаиды Васильевны Васильевой (так учительницу звали). Те тоже были ярко-черными!

  - Смотрел пристально. Она, наверное, думала, что я очень люблю литературу… Балбес, да? Важные пласты жизни забыл, а это помню!

Ты предложила художнику передохнуть. К кормушке во дворе дома слетелась стая птиц – минуту назад Маслов щедро рассыпал там семечки. Ты сидела рядом и мысленно писала, писала, стараясь выбросить прочь соблазн заговорить со своим героем о том, видит ли он разницу объяснения мира с помощью живописи и слова. Разве так нельзя объяснить: слить воедино черные глаза и черные валенки, шепча при этом: «Люблю тебя, лю-блю-те-бя»?! Назвать вещь по имени, многократно произнести вслух, чтобы зафиксировать образ, и пройдя Жизнь, вновь увидеть его. Да, надо показывать, а не объяснять. Ты рисуешь, следовательно, существуешь. Вопроса, что показывать, не возникает. То единственное, что оправдывает нашу жизнь. Тем временем в бочку, что стояла рядом, стекала с крыши талая вода. На стене сарая висела отправленная в утиль палитра с окаменевшими яркими красками. Но как объяснить, что спустя пятнадцать лет ты помнишь и палитру, и ютившийся тогда на заборе подошвой вверх одинокий черный валенок?

 

***        

  Ну, когда же пойдет снег? Как он тебе нужен! Тебе тоже важно, чтобы не остыла эмоция факта, который познается сейчас, сию минуту. Короткий эпизод не имеет достаточного пространства для того, чтобы оживить действующие лица подробным описанием. Но в твоих руках телевизионная камера, способная увязать детали со средой, как плющ с дубом. Ты уже готова разбрызгать по земле черную краску. Нужен только чистейший снег…

 

В судьбу Владимира Маслова ворвется детский дом, куда его и младшего брата Веню отдаст мачеха, когда отец уйдет на фронт. В железнодорожном училище будет изучать паровую машину, а позже работать помощником машиниста на паровозах и пароходах. И это вперемешку с рисованием в пределах своего собственного языка, который усвоил, когда, будучи мальцом Сивкой, рисовал в воздухе пальцами. Коротко промелькнут пятнадцать уроков в художественной студии в Москве при Центральном доме культуры железнодорожников. Он не помнил, что нарисовал в первый день, а может быть, только выдавил краски. Учитель не удержался: «Вот из этого человека выйдет художник»! Пацаны повставали с мест, чтобы посмотреть, что же нарисовал Маслов. Все это разрасталось и разрасталось, когда он стоял рядом с полотнами Левитана и Левицкого, Репина и Сурикова, Брюллова и Горюшкина-Сорокопудова в Третьяковской галерее. Если делалось тревожно оттого, что придется делать выбор, Маслов заваривал чай. Ложка липы, ложка мяты. Вода погорячее, как только закипит ключом. Мысли неотступные: железные дороги – это ведь тоже чудо! Напоминал о себе дедушкин ген. Тот в революцию станцию не покинул, когда восставшие уже телеграфные столбы пилили. Вместо телеграфиста передавал: та-та-та!...

- Депо, полустанки, маневровые горки, везде домики уютные у обходчиков, вокзалы с буфетами, газированная вода, фонарики, флажки, телеграфные аппараты. Везде помощь можно найти, кипяток на крайний случай. На путях паровозы маневровые, толкачи рвутся в путь, только реверс открыть, чтобы пар кинулся в цилиндры, пыхтят, лоснятся, горячие, будто дышат! После смены, как коней, ветошью их оттирали. Цилиндры, большой и малый, двоякого расширения, кулисы, кривошипы, дымовой ящик, на нем звезда, серп и молот! Сколько во всем поэзии! - помнится, Маслов выпалил это не задумываясь, а потому сказанное значило гораздо больше, чем продуманное, ибо пришло оттуда, где слова, нелепые существа, живут своей собственной жизнью и вдруг вылетают, и никому их не удержать. Они – тайный нападающий, тень, прячущаяся в тени ночной комнаты, медленно обрисовывающая очертания бессонницы. Сам собой всплывал в памяти другой щемящий эпизод. Когда умерла мама, крестьянки жалели мальчишку. Сажали на телегу, чтобы прокатить. Тот ложился на доски лицом вниз и сквозь щели видел, как убегала земля. Она уже тогда звала куда-то. Он был слишком мал, чтобы хотя бы набросать возможные пути. Позже - слишком пьян (да, и это было), чтобы чувствовать, как он уходит все дальше и дальше от чего-то слишком ценного, чтобы зафиксировать себя в этом мешающем и убаюкивающем тумане из водки и страстного желания рисовать. Образ яблок станет желанным и непреходящим, когда зимой, сидя у окна, Маслов будет рассматривать красногрудых снегирей.

  - Как похожи на яблоки…- отметит художник, но в своем творчестве красного цвета не примет. - Я в природе не вижу краплачного. «Тело» живописи должны составлять краски все земляные – охра, умбра, сиена, как основу питания мясо, рыба или картошка. А все эти краплаки, лазури берлинские, изумрудки только чуть-чуть добавлять, как в еду добавляется соль, перец, уксус и другие приправы.

  Для тебя остается еще и возможность довообразить: «красный» равно «кровавый». А кровь – это не только то, что находится вот тут, прямо перед твоим лицом. Это архив событий и воспоминаний. Это страсти, которые выдирают из тебя клочья времени и кожи. Много горя отец перенес (он вернулся-таки с войны, весь израненный). Заплакал же всего один раз. В ту весну птиц могучий перелет был, как встарь. Чайки, чибисы, скворцы – все уже прилетели. Володя до ночи на чердаке отца поджидал, когда тот с братом Веней из больницы вернется.

- Сколько я вина потом перепил, никак из памяти не уходит, как отец крепился и как заплакал потом. «Не уберег я его! Мама к себе забрала Веню!» А потом мы с ним вместе дрожали, как осиновые листы…- скажет Маслов и вновь опустит глаза.

- Почему больше всего Вам приглянулась осина?

- Когда мальчишкой косил и сторожил сено, мой шалаш на острове посреди Волги стоял именно в осиннике. Перед грозой осина так пахнет терпко и так тревожно она шелестит листьями…Постоянно жили в лесу. С трех сторон лесами окружены, впереди - река. Может, отец людей не хотел видеть? На лодке приезжал: «Как ты тут?» Волновался. Мы купались с ним голые, как дети природы. Будущее виделось бесконечным, как небо над Волгой. Я и сам уединение полюбил.

То был остров, кусочек земной поверхности с конкретными географическими координатами и вместе с тем сокровенный уголок масловской души. Много позже Маслов поймет, что ощущение полноты бытия зыбко, что оно может обернуться своей противоположностью,