Глава 7. ГРОЗА

 

Большую дружную семью Лекаревых Валерий любил всегда. По сути, это была его собственная семья, его самые родные люди. Его мать ушла из жизни рано, а отец, летчик, часто бывал в рейсах, и всегда просил приглядеть за сыном своего ближайшего друга и соседа по дому Андрея Лекарева и его жену Симочку. Так и стал Валерий в этой семье за сына старшего. И за брата старшего всем лекаревским сыновьям. Размечталась как-то тетя Сима:

- Жаль, что не родили мы с Андрюшей девчушки. Не то была бы тебе хорошей женой, и тогда бы совсем одной семьей жили.

Отца в ту пору уже не было в живых, и Валерий, приезжая в отпуска, неизменно останавливался у Лекаревых. Женой и детьми он так и не обзавелся. По юности все казалось: рано! Надо мир посмотреть, погулять-пображничать. Жизнь ведь штука интересная для любопытного к ней человека! Умей лишь верно любопытство это приложить! Валерий умел. Мир он посмотрел и «по службе», во время дальних и не очень плаваний, и сам по себе - в качестве путешественника-любителя. В последнем качестве исколесил он и всю Россию. Да не просто колесил, но старался хоть по недельке, хоть по несколько дней пожить в разных уголках ее - узнать людей, познакомится с ними. С людьми Валерий, обладая от природы характером легким, а к тому обладая такой редкой добродетелью, как щедрость, сходился легко и прочно. Он был душой любой компании, да и рассказать за «рюмкой чая» ему всегда бывало, о чем. Впрочем, слушать он умел не хуже, и это также располагало к нему. Ведь людям, в конечно итоге, всегда хочется выговориться, но далеко не всегда находится человек, готовый выслушать. Да еще и со вниманием. Да еще и тотчас заводясь - а чем бы тут можно было помочь? Это тоже была черта субботинской натуры: ну, не мог он просто так послушать, посочувствовать и дальше пойти! Всякому доброму делу или, не приведи Бог, какой беде - должен он был помочь! Во всем принять участие! Везде побывать! Все увидеть и потрогать.

Юность, молодость - период жизни, который иногда затягивается надолго. По крайней мере, если ты любишь жизнь и умеешь радоваться ей. Этого умения у Валерия было хоть отбавляй. И прожив на свете с лишком четыре десятилетия, он… не никак чувствовал, что «молодость прошла». И не сбавлял темпа, не изменял привычек. До семьи дело так и не дошло… Все недосуг было, недосуг. Хлопоты разные, да служба, да друзья… В отцовской большей частью пустующей квартире постоянно жили разные приятели, и Валерий появлялся в ней скорее как гость, чем как хозяин. Заехал, поприветствовал честной народ, ночь-другу перекантовался и… «марш вперед, труба зовет!» А труба звала всегда. Куда-нибудь да на что-нибудь. Мало ли где у нас добру кулаков не хватает? Поглядишь, так и везде пожалуй! И Субботин готов был свои кулаки всякому добру и правде в подспорье предоставить. Жил он казак казаком: собраться - только подпоясаться! Ну, какой же жене такая жизнь по нраву придется? А менять ее… Не готов был к этому Валерий.

- Значит, просто еще не встретил ты свою половинку, - говорила на это тетя Сима, не оставлявшая мечты «оженить» любимого крестника. - Когда встретишь, то не станешь вопросами задаваться: хочу менять жизнь, не хочу менять… Просто сама собою она изменится.

- А, может, лучше, матушка, чтобы та, которую он встретит, приняла его таким, какой он есть, не меняя? - осторожно предположил Андрей Григорьевич. - Валерка у нас парень что надо. Зачем менять такого? Ты, вот, разве меняла меня?

- Конечно, меняла!

- Вот тебе «на»! Почему же я не заметил? Эх, а я-то думал, что хорош был!

- Просто мудрая женщина отличается от глупой тем, что меняет мужчину незаметно для него самого, а не пытается брать горлом и гнобить.

- Вон оно что! Теперь буду знать, - улыбался крестный, гладя белую, окладистую бороду. - И ты, Валерка, мотай на ус или что там у тебя…

- Оболтусы, - махала рукой тетя Сима. - В семье, в хорошей семье, обе половинки так или иначе меняются, друг к дружке прилаживаются, чтобы ни зазубринки, ни вмятинки меж ними не осталось! Иначе не бывает!

Несколько раз эта милая женщина с истинно материнской заботой пытался сосватать Валерию невесту, но безрезультатно. Явно не по его форме те «половинки» были, такие не приладятся.

На сей раз с нелегким чувством приехал Валерий в Ольховатку, недобрую новость привез. Мог бы и по телефону, но интернету сообщить, но почувствовал, что так не годится. Надо самому. И не только сообщить, но сразу же и обдумать, и обсудить, что делать, и как от надвигающейся беды обороняться.

Узнал Субботин, что областное начальство, без сомнения за солидный откат, выделила столичной мусороперерабатывающей компании целы полигон для «мусорообрабатывающего завода». Читай, для крупномасштабной свалки всевозможных отходов, которые будут «втупую» сжигаться без всякой заботы об окружающей среде. В документах, конечно, будут нарисованы все подобающие экологические нормы, но кто не знает цену этим документам? Валерий куда как знал! С морфлота пришлось ему уйти после того, как комиссия приняла в строй бракованный корабль. Для достройки последнего не доставало оборудования, ранее закупаемого на западе, а ныне оказавшегося под санкциями. Своего соответствующего делать не научились и заменили чем ни попадя по принципу: дно есть, борта есть, авось, не потонет. Как тут не вспомнить сцену из «Арапа Петра Великого», в которой Царь спускает со стропил фрегат вместе с нерадивыми мастерами, и тот идет ко дну. С каким бы удовольствием Субботин сделал то же с кораблем, представленным «новейшим судном российского флота»! Утопил бы вместе с комиссией, которая его принимала! Но… Комиссия просто не ступала на палубу принятого ею судна. Вместо это она сутки наливалась водкой и закусывала осетриной в компании главного подрядчика. И подписала полное соответствие нормативам! То, что это «паклей» залатанное «лукошко дырявое» обречено пойти ко дну с риском загубить десятки моряков, Валерию было очевидно. И он подал об этом рапорт. За рапорт ему пригрозили судом и разжалованием… Других рисковых биться против системы не нашлось. Господа офицеры нынче мало от обывателей отличаются. Все свелось у них к «как бы чего не вышло» и «наша хата с краю». Авось, не они на дырявом корабле окажутся… Семьи опять же, кормить надо, сам понимаешь… Нет, не понимал Субботин. И почему это всякую трусость и всякую подлость у нас сделалось нормой оправдывать «семьей»? А у тех мужиков, что на дно пойдут, семей нет? А если сами?.. И ведь так во всем и везде! Летчики летают на отживших век самолетах. И бьются. Знают, что самолеты отжили век, знают, что разобьются, но все равно садятся за штурвал. Шахтеры идут под землю, зная, что нормы безопасности попраны во имя наживы хозяина, что даже кислорода в их баллонах в случае чего не хватит, чтобы выбраться, потому что сэкономили даже на нем, и все равно идут. На смерть… Страна камикадзе… Но во имя чего же? «Семьи кормить надо». Но кто же их кормить будет, когда вы под землей или под водой останетесь во имя чужой наживы?! Побился Субботин да и ушел… К речникам. А корабль тот через год сгорел дотла. Счастье, что на рейде стоял, погибших лишь три человека оказалось. Но никто за это, конечно, не ответил. Что случилось с вашим кораблем… Он сгорел…

А теперь, вот, удумали мусорный полигон разбить среди лесов древних и лугов заливных! Мало было того, что варвары прежние утопили в рукотворном море благодатные Калязин и Мологу - с лесами дивными, с церквями прекрасными, с деревнями преизобильными, с могилами отчими! С людьми… живыми… Что домов своих оставить не пожелали… Каждый раз проходя «рыбинское море», чувствовал Валерий, как теснит грудь. Читал он о том, какое дивное диво были эти земли, сколько разного зверья и птиц жило здесь. А рыба! После паводка из луж белорыбицу вылавливали! Здешняя рыба на стол царский шла испокон веков, и нигде больше не было такой рыбы. И все это было уничтожено. И чудилось, что из-под воды колокола затопленных церквей и монастырей звонят, и мутилась горечью душа.

Раньше были ГЭСы. Теперь новое достижение «цивилизации» - мусоросжигательный полигон! Что это на практике? Отравление почвы на многие километры. Отравление воды, которая в этих краях, в источниках местных столь чиста была, что можно было без боязни пить ее. Отравление воздуха. А, значит, гибель всего живого! Леса, полей, животных, рыб… Снова вспоминалась Молога. Когда началось затопление, звери лесные пытались спастись, убежать от рукотворного потопа. Но он настиг и поглотил их. Лишь птицы смогли улететь с тем, чтобы впредь не возвращаться на проклятое место. Вот, и из этого благодатного края улетят они первыми. А звери, рыбы? Одни уйдут, другие погибнут… А люди? Одни уедут, другие…

Нет, не могла этого допустить субботинская душа. Это дело почище корабля бракованного было. Тут нужно было костьми лечь, но отстоять Ольховатку, не допустить, чтобы вблизи нее всегубительная бездна разверзлась!

Андрей Григорьевич с тетей Симой как узнали о намеченном строительстве, так с лица побледнели. Серафима Валерьевна даже за сердце схватилась, капли быстро накапала себе:

- Господи Боже, что же будет теперь?!

- Пришла беда - открывай ворота, - покачал головой крестный.

- Да шиш им, а не полигон! - горячо воскликнул Николка. - Отстреливаться будем!

- Из чего, позволь осведомиться? Ты что, гранатометы с автоматами из армии привез, мотострелок?

- Да хоть из охотничьих ружей!

- Уймись уже, - махнула рукой мать. - Охотник… Посадят вас, охотников, а толку?

- Перво-наперво сход собрать надо, - рассудил Андрей Григорьевич. - Это уже не школа даже, это они просто всю землю извести хотят, всех нас, все живое. Это каждого касается!

- Если бы еще каждый это сознавал! - заметил Валерий, памятуя свой опыт воззваний к разуму и чести сослуживцев.

- Сход, - повторил крестный. - И все-все окрестные деревни привлечь. Все знать должны. Обращение напишем. Губернатору. Президенту. Кому там еще. Короче говоря, всем, кому можно.

- Телевидение?

- У тебя есть там знакомые?

- Ну так, приходилось выпивать кое-с-кем…

- Выпивать! - усмехнулась тетя Сима. - Хорош способ общения!

- А иные, прости, не приняты, не в монастыре, небось, живем.

- Вот, значит, кто там у тебя есть, вези к нам, - распорядился крестный. - Всех напоим, похмелим… Лишь бы толк вышел. Настоек у нас, сам знаешь, всегда вдосталь - для хороших людей и в умеренных дозах. Но твоим пропойцам можно и не в умеренных…

- Нужно, дядя Андрей! - рассмеялся Валерий. - Умеренные для них, что для слона дробина!

- Ну, значит, с того и начнем… А дальше посмотрим. Биться будем не на жизнь, а на смерть, - крестный был настроен необычайно воинственно. - Это наш дом. Наша земля. А свою землю нужно защищать. Всегда!

- А если не услышат нас? - осторожно спросила тетя Сима.

- Тогда живой цепью станем. Дорогу перекроем. В конце концов что здешним людям терять? Они и без того лишены всего. А у них хотят отнять последнее: землю, воду и воздух. Тут уж - хочешь не хочешь - а с топорами и вилами поднимайся!

- Поднялись однажды, без малого век тому… До сих пор колокольня безгласная стоит…

- Будет скоро у колокольни нашей голос, - сказал Валерий. - Я колокола для нее заказал. Через месяц готовы будут.

- Господи помилуй! - сплеснул руками Андрей Григорьевич. - Да во что же тебе это стало!

- Считай, что это «бюджетный вариант». Но звонить будут на всю округу, это я тебе обещаю. И сдается мне, что пригодится нам еще этот звон.

- Да. И хорошо бы не только для набата…

- Так и будет, - сказал Субботин. - Должно быть. Я эти колокольчики заказал, когда о проекте узнал. Назло им. И нам в укрепление. И… как Богу жертва, что ли. Молитвенник-то из меня никаковский, так что мне к Нему один пусть - благотворительный. Ну, вот, я и заказал. В качестве большой сердечной молитвы, чтобы помог нам Ольховатку отбить.

- Спаси тебя Бог, крестник, - с чувством сказал Андрей Григорьевич. - Вот, стало быть… А после схода пойдем все в наш храм и молебен отслужим!

На другой день тихую и безмятежную деревню было не узнать. С утра Федька со своими друзьями проворно обежал все дворы, оповестив жителей о надвигающейся грозе и собирающемся по этому случаю у школы сходе. Собрались почти все, кто был на ногах: от стариков до ребятишек. Даже Бирюк со своими собаками явился, хотя и держался поодаль ото всех.

Речь держали Андрей Григорьевич, его сыновья, Сашка и Петро, срочно вечером из райцентра вызванный, и «всем вам известный капитан второго ранга Валерий Дмитриевич Субботин». Толпа бурлила негодованием.

- Совсем со свету нас сжить хотят, сволочи!

- В партизаны пойдем! Будем их, фашистов, бить, как деды били!

Ну, и само собой, честили по матушке так, что барышня-певица, с которой накануне мельком познакомился Валерий, так и рдела, заслышав очередное изощренно-витиеватое… Подивился кавторанг: кого теперь подобной лексикой удивишь? Скорее русский литературный изумление вызывает - столь редко его услышать можно. А на русском матерном… мамаши молодые с детьми-дошколятами в песочницах общаются. На нем давно уже перестали браниться, на нем просто разговаривают.

Но девушка с катка явно не из этого мира была. «Эльфийка», - шутливо окрестил ее Субботин и, несмотря на накал страстей, залюбовался и точеной фигуркой в перехваченной поясом шубке, и стройностью ножек в белых изящных ботиночках на каблучках (не для тутошних сугробов они, но хороши!), нежным личиком с выбивавшимися из-под шапочки темными локонами. Такой беззащитной казалась она в этом бушующем людском море, что захотелось заслонить, уберечь ее.

После бурных выступлений нескольких местных мужиков и баб слово неожиданно взял отец «Эльфийки», уже пожилой, серьезный дядька с пышными, переходящими в бакенбарды усами, в старомодном кожаном пальто, также не очень гармонировавшем с местностью, и в еще менее гармонировавшей с нею шляпой. Невооруженным глазом видать артиста!

- Дорогие друзья! - заговорил он. - Мы в вашей деревне люди новые, но уже как будто ей и не чужие. По просьбе Андрея Григорьевича я и моя дочь будем преподавать в вашей школе музыку, так что прошу воспринимать нас, как своих. Мы же в свою очередь угрожающую всем нам беду чувствуем, как свою, касающуюся непосредственно нас. Не скрою, после предложения Андрея Григорьевича у нас были сомнения, соглашаться ли. Все же мы люди городские. И как раз вчера мы с женой и дочерью думали, остаться ли или уехать. И если вчера мы еще думали об этом, то сегодня у нас нет колебаний: мы остаемся! И будем биться вместе с вами, потому что… это место, этот островок святорусский, каких не так много осталось, не должен быть уничтожен. И если мы все вместе встанем на его защиту и не дрогнем, то одолеем! Наши предки были не дурнее нас и говорили, что одно слово правды мир перетянет. Правда сегодня с нами! И она одна! Дело наше святое, друзья! И, значит, с нами Бог!

Загудела одобрительно толпа.

- Молодец, музыкант!

- Хорошо сказал, душевно!

И как-то сама собою выправилась речь. Особенно, когда к Георгию Сафьянову присоединились его дамы. Вдруг как-то само собою, инстинктивно почувствовалось неуместность грязнословия в святом деле, в котором с нами Бог…

А потом дружное семейное три исполнило несколько раздольных казачьих песен - духоподъемных и укрепляющих. Посветлели лица людские. Это уже не просто распаленная справедливым гневом толпа была, но - народ, воодушевленный святым делом.

- А теперь, братья и сестры, помолимся, чтобы Бог защитил нас от беды и дал нас сил и разумения в грядущем противостоянии! - возгласил зычным, густым голосом Андрей Григорьевич, указывая на храм.

Верующих среди собравшихся не так много было - старухи-богомолки да несколько трудников, с которыми Валерий на восстановлении храма трудился всякое лето. Но, как известно, на войне атеистов нет. А момент был вполне боевой. Поэтому к храму потянулся еще невиданный по числу людей с начала века крестный ход. Впереди шел Лекарев с крестом и его сыновья с хоругвями. Пели псалмы, подхваченные зычными голосами Сафьяновых. Прочие, не исключая и Валерия, со словами богослужебными не на короткой ноге были, а потому лишь крестились молча.

Бирюк на молебен не пошел, скрылся вновь на своем хуторе. Странный человек! Неужели даже такая беда не проняла его? Тут ведь лишь миром выстоять можно, отшельником не отсидишься.

Скорбно-величественен был поруганный храм. Высоко под сводами его еще можно было различить святые лики. Вспомнил Валерий про отхожее место в алтаре, что было здесь до приезда Лекаревых. И никто ведь не смущался таким возмутительным кощунством… Никто из русских как будто бы людей, которые не все же здесь были в ту пору окончательными пропойцами. И как же жили с этим? С тем, что алтарь в выгребную яму обращен, и какие-то забубенные забегают нужду справить под святыми ликами? Поднял Валерий глаза к уже изрядно «облупившемуся», но все еще достаточно явственному Спасову образу. И как-то смотришь Ты на все это, Господи? Прости нечестивцев, всех нас прости! Выручи теперь, глядишь, и обратятся вновь к тебе забубенные души, покаются, оживут. А дом Твой мы восстановим…

Субботин никогда не умел порядочно молиться. Он был делателем, а не созерцателем. Его кипучая натура требовала действия, а не обращенных в неведомое слов. К тому же всегда казалось Валерию, что Богу не столь уж нужны эти слова. Ведь он читает их в душе. Причем читает - слова истинные, а не те, что заученно произносятся губами. И важно именно то, что в душе. И то, что на практике. А слова… Словами слишком часто досаждают Создателю не ведающие цены слов. Как Он должен устать от них… И не лучше ли стараться послужить Ему делом, чем твердить слова, которые худо понимаешь? Не достанет ли нескольких, но от сердца вознесенных слов? Было в этих размышлениях что-то протестантское, неверное по православным понятиям. Но пути Божии отличными могут быть…

Гулко отражались от пустых стен слова псалмов и молитвословий. Валерий уже едва слушал их, так как по сей день не выучился разбирать их смыла. Он думал о том, как восстановить этот храм, красота которого некогда поразила его чуткое к красоте сердца. Да, он не ведал богослужебного языка, но ревность по доме Божием снедала его, и все эти годы он изыскивал способы восстановить порушенное, привлекая трудников, находя средства. Вот, скоро колокола будут… Дай Бог благовествовать им… А кабы еще художника найти! Ведь гибнут на глазах старинные фрески! Еще недолго, и вовсе сотрутся, осыплются они! Где взять реставратора? Где?

Андрей Григорьевич, по умолчанию ставший старостой храма, прочитал отпуст, и люди стали расходиться, обсуждая новость и грядущие перспективы. Некоторые подходили к Лекаревым, что-то предлагали, спрашивали. Вот, прошли мимо Валерия Сафьяновы, а с ними высокая, худощавая женщина в очках - видимо, вторая хозяйка «терема». Валерий мысленно вздохнул. Будь прекрасная и беззащитная Нина одна, он непременно подошел бы к ней и предложил проводить до дома. Но она была с семьей и подругой. В такой ситуации набиваться в провожатые нелепо. А жаль… Впрочем, не о том теперь думать надо, не о том. А о том, что завтра он уже будет в Москве, пойдет к своему другу Юре Филаретову, искусствоведу и тележурналисту, и притащит его сюда… Правда, Юру уже давно не подпускают к телевидению ввиду наличия гражданской позиции, которая в нынешнее время недопустима для тележурналиста. Но, во-первых, он может снять порядочный репортаж, который для начала хотя бы разойдется по интернету, а, во-вторых, сохранил же какие-то связи… В прессе, на радио, наконец. Ну, не может же так быть, чтобы нигде людей не уцелело! Ни единого человека!

Предварительно с Юрой Валерий уже созвонился. И хотя восторга в его голосе не услышал, но и от ворот поворот не получил. Юра был, хотя и уставшим, и разочаровавшимся в возможности успеха какой-либо борьбы человеком, но - порядочным. И порядочность упорно мешала ему «забить на чужие проблемы, которым все равно не способов помочь». Зная и уважая эту основную черту характера своего друга, Субботин не сомневался в успехе своего предприятия. Завтра или послезавтра он снова будет здесь. Вместе с Филаретовым и видеокамерой. И будет работа! И, может быть, будет новая встреча с «эльфийкой». Последняя мысль приятно согрела Валерия и, чуть улыбнувшись, он сел в свою «тойоту» и повернул ключ в замке зажигания. Впереди был путь длинною в ночь, но ни водителю, ни его тысячи верст одолевшему «железному коню» было не привыкать к таким переходам.

 

Глава 8. ВСТРЕЧА

 

- Лара, радость моя, перестань дуться. Ну что бы ты стала делать в этакой толпе? Ты же всегда терпеть не могла митинги! - уговаривала Арина рассерженную подругу.

- Я имею право участвовать в том, что происходит! Я здесь живу, и это мой дом! - с досадой топнула ножкой Лара. - Митинги… Это не политическая акция, а наша жизнь!

- К сожалению, да… - Арина устало провела ладонью по лбу. - И эта жизнь сводит меня с ума. Я не могу потерять этот дом. Это все, что у меня есть… Господи, есть ли на этой земле хоть один уголок, где можно чувствовать себя в покое, не боясь, что придет какая-нибудь гадина и разрушит все. Мы все точно звери затравленные, не знаем, откуда ждать удара, где на нас капканы расставлены.

Лицо Лары подернулось страдальческой гримасой: в такие мгновения она особенно остро чувствовала собственную беспомощность и терзалась ею. Арина пожала ее руку:

- Прости… Когда будем перекрывать дорогу с топорами и дрекольями, то непременно возьмем тебя с собой.

Лара не успела ответить, так как со двора раздался зычный крик Федьки Лекарева:

- Журналисты приехали!

В светелку заглянула Анна:

- Лекаревы прислали сказать, что приехал какой-то журналист. Чтобы мы пришли, сказали что-нибудь…

Арина поморщилась, как от зубной боли, но стала приводить в порядок лицо. Как-никак камера, надо выглядеть лучше, чем в жизни…

- Ларочка, как ты думаешь, для подобного рода съемок лучше сгодится что-нибудь траурное или, наоборот, боевито-яркое?..

- Боевито-яркое, - ответила Лара. - Возьми мою шубу.

Лисья Ларина шуба с окладистым воротником контрастировала с темным, неприметным пуховиком Арины. Спорить с подругой она не стала и покорно облачилась в «боевито-яркое». Сменила и обычные очки на большие затемненные - под ними не так заметна синева под глазами, которую даже пудры и кремы истребить не смогли.

Лара провела руками по губам, но на это Арина покачала головой:

- Перебор будет. Не на карнавал, чай, собралась. Не хватало еще морду размалевать под боевой раскрас индейца…

Чмокнув подругу в щеку, она отправилась к школе, где должны были проходить съемки. С нею пошел и Георгий, который после своего выступления накануне просто обязан был теперь сказать свое веское слово в кадре.

«Съемочная группа», доставленная лекаревским крестником из столицы исчислялась одним человеком с аппаратурой. Аппаратуру налаживал и устанавливал под чутким руководством журналиста сам Валерий. Едва завидев высокую, чуть пристуленная фигуру репортера, Арина вздрогнула. Ей не нужно было подходить ближе, слышать голос, видеть лицо - она уже знала, что перед ней - он… Одеревеневшие ноги продолжали движение, и, вот, до ее тонкого слуха долетел голос. Голос, который она не слышала столько лет! Голос, звук которого переворачивал ее душу. Голос… «Глаза и голос - непреодолимая власть надо мной», - сказала некогда Цветаева. Арина остановилась, точно испугавшись чего-то. Ах, кабы развернуться теперь и бежать назад!

- Ариша, тебе нехорошо? - обеспокоенно спросил Георгий.

- Да, что-то голова закружилась… - Арина нагнулась, зачерпнула руками снег, растерла им лицо, забыв всякую заботу о макияже. Нет, снегом дела не поправишь. Тут бы ушат ледяной воды на голову. Но отступать некуда, позади Ольховатка… - Уже все хорошо, идем.

Глаза и голос… Голос и глаза… Глаза… Вот, они, эти глаза. Смотрят на нее пораженно и в то же время… радостно?.. Интересно, время изменило ее столь же мало, как и его? Или это ей кажется, что оно его не изменило, и она видит не столько его нынешнего, сколько того, который все эти годы жил в ее памяти самым прекрасным сном ее бездарной жизни?

Глаза смотрели в глаза, а работа кипела. Долго и обстоятельно говорил Лекарев, показывал школу, детей, библиотеку… Здесь уже очарованный странник «Глебушка» поражал гостя сюжетами своей одиссеи. Только гость, Арина угадывала это безошибочно, больше встречей их был поражен и на работе едва мог сосредоточиться. Как и сама она, насилу, будто бы робот, наговорившая что-то на камеру… Конечно и Серафиму Валерьевну запечатлели, и Александра с Петром, которых решено было еще отдельно доснимать - Петра с его проектом земской больницы и Александра с его образцовым хозяйством. Георгий повторил то, что говорил накануне…

Затем по деревне пошли. Тут уж в ораторах недостатка не было - старались, изъясняться порядочно, телевидение как-никак! Иные, впрочем, не стеснялись:

- Ты того, если чего, то, значит, вот, «запикаешь»!

Арина вскоре отбилась от «съемочной группы» и сказала Георгию, что немного прогуляется, чтобы утишить разыгравшуюся мигрень. Голова на самом деле не болела, а лишь заволакивало туманом ее, и хотелось по-глупому, по-детски упасть в снег и разреветься. Двадцать лет она жила чужой жизнью, двадцать лет пыталась забыть… И не забыла ничего. Ни единого слова, взгляда, оттенка голоса. Может, потому что вообще ничего не умела забывать?

Семья - основа общества. Малая церковь. Что там еще? Эти почерпнутые из правильных книг истины Арина исправно повторяла другим, а сама еще в детские годы решила для себя, что семья - это не для нее. Она вполне искренне полагала, что счастливая семейная жизнь - пожалуй, самое большое счастье, какое может быть у человека. Во всяком случае, у женщины. Да только семьи такие знала она лишь по книгам и кино, а в жизни не видела ни одной. Те же, что видела, лишь укрепляли безрадостный вывод - лучше уж вековухой куковать, чем так жить… Наблюдая знакомые семейные пары, Арина не могла взять в толк одного: неужели эти люди когда-то любили друг друга? Может, и любили, да только напрочь забыли об этом. Одни враждовали открыто, большинство поддерживали на людях «приличную видимость», а за этой видимостью не было ничего, кроме лжи…

В собственной семье Вера никогда не видела любви. Сколько помнила себя, столько и царили в доме бесконечные склоки. Так было даже много лет назад, когда отец еще служил, и вся семья жила в солнечном Баку, городе, в котором прошло детство Арины.

Когда-то многие народы мирно уживались под солнечным небом Баку. Но все изменил Карабахский конфликт, из-за которого азербайджанцы люто возненавидели армян. Когда в девяностом произошло страшное землетрясение в Спитаке и Ленинакане, Баку ликовал, и в Армению был отправлен поезд с топливом в рамках оказания помощи, к которому обязывались все союзные республики, а на цистернах его было написано: «Поздравляем с землетрясением! Желаем повторения!»

Мать забеспокоилась сразу. Она не раз говорила мужу, что дело не кончится добром, и оставаться в Баку просто опасно. Но что мог сделать отец? Его держала в Азербайджане служба, с которой он, кадровый офицер, не желал расставаться. Он убеждал мать, что ничего страшного не случится, что комендант Баку никогда не допустит кровопролития. И этот русский генерал, действительно, не допускал его. Арина помнила рассказ отца, как на требование руководства «Народного фронта» убрать всех инородцев комендант, немного подумав и что-то подсчитав в уме, заявил, что ему достаточно четырех суток для эвакуации некоренных жителей, после чего он превратит город в мусульманское кладбище. Желающих экспериментировать не нашлось, и «народные защитники» сразу отступили. Впрочем, ненадолго. Ослабление государственной власти и распад страны не мог не стать катализатором с трудом сдерживаемой агрессии.

Ближе к январю распространились верные слухи о том, что в националистических кругах уже готовы списки обреченных на истребление. В первом списке стояли армяне, во втором - русские. Составить их оказалось просто, благодаря глупости (или сознательной провокации?) самой власти. В конце девяностого года жилищные конторы по всему городу потребовали всех заполнить анкеты, якобы для получения талонов на продукты. В анкетах нужно было указать и национальность. Когда начались погромы, в руках экстремистов оказались точные адреса: где живут армяне, где русские, где смешанные семьи. Акция была продумана до мелочей… Ситуация обострялась с каждым днем, но никаких своевременных мер не было принято.

День тринадцатого января Арина запомнила на всю жизнь. По улицам, словно стаи разъяренных волков, ходили группы молодых вооруженных азербайджанцев по двадцать-тридцать человек. Они врывались в квартиры армян, зверски убивали хозяев, не считаясь с возрастом и полом, после чего приступали к грабежу. К ним с энтузиазмом присоединялись соседи жертв, тут же захватывая освободившиеся квартиры, дрались между собой, не поделив что-нибудь из награбленного. Дети не отставали от взрослых, тащили все, что могли унести, под одобрительные крики родителей.

И это были люди, с которыми жили бок о бок всю жизнь! Люди, с которыми собирались за одним столом! Ни тогда, ни после Арина не могла постичь, как такое стало возможно. Она родилась в Баку. Она любила этот город. Эту страну. Она дружила со многими азербайджанцами. Училась с ними в школе, где преподавала мать. И, вот, словно какой-то страшный микроб попал в души. И люди разом превратились в зверей. Зверей страшных. Зверей, каких нет в природе! Ни один хищник так не измывается над своей жертвой, не способен к такой жестокости, как озверевший, выбывший из людского звания человек.

От первого списка быстро перешли ко второму… К матери заявилась учительница той же школы, в которой она работала, прежде часто бывавшая в гостях, оглядела хозяйски квартиру:

- Надо же! Вы еще живые? Не уехали? Хотите, мы с Исламом поможем вам отправить в Россию вещи, а вы нам оставите квартиру?

- С какой стати? - пожала плечами мать, стараясь сохранять спокойствие. - Я прожила в Баку всю жизнь, это моя квартира.

- Не хочешь, тогда так заберем! - посулила «подруга». - Ничего, войска уйдут - и здесь на каждом дереве будет по русскому висеть!

В школу мать не ходила с того дня, как в коридоре ее встретили плакатом: «Русские учителя, идите в уборщицы!» и плевками учеников… Домой она вернулась в слезах, рыдала отчаянно:

- Я всю жизнь, всю жизнь их детей учила! А до этого тридцать лет мама учила их! Русскому языку… Мы же ничего не жалели для них! За что они нас так?! Слава Богу, мама этого не видит!

Жизнь превратилась в ад. В магазине русским не продавали продуктов, в кассах не выдавали денег. Улицы пестрели антирусскими плакатами. Выходить из дома стало просто опасно. Оставаться опасно не менее. Сидели, как на иголках, ожидая ежесекундно, что пьяная от крови стая ворвется и к ним. Мать словно окаменела, сходя с ума от мысли, что сделают погромщики с дочерью.

На третий день бойни приехал отец. Он был одет в штатское, чего никогда не бывало прежде, и необычайно бледен, скомандовал:

- Четверть часа на сборы! Скорее!

Успели взять лишь самое необходимое, а остальное бросили. Вещи, библиотеку, семейные фотографии - все… Отец переложил пистолет в карман, велел хриплым от напряжения голосом:

- Идите впереди меня, чтобы я вас видел!

И пошли. Впереди Арина с матерью, позади - отец, сжимавший спрятанный в кармане пистолет. Неподалеку стояла машина. Отец сделал знак садиться. За рулем сидел его сослуживец, тоже в штатском. Уже стемнело, и видно было, как местами небо окрашивается кровавыми отблесками пламени. Совсем рядом жгли, терзали и убивали ни в чем неповинных людей. За то лишь, что они не вышли национальностью.

Машина мчалась по улицам. Поначалу все шло благополучно, но, вот, показались первые погромщики. Машина въехала в квартал, где шла расправа. Из разбитых окон слышались отчаянные крики, стрельба, грохот. Внезапно раздался визг разбитого стекла, и во мгновение ока на тротуаре распростерлось тело молоденькой девочки, выброшенной с верхнего этажа. Арина отшатнулась от окна, на которое попали капли крови…

Дорогу «газику» преградила «Волга» бандитов. Положение было отчаянным.

- Тарань! - приказал отец, едва разомкнув побелевшие губы.

Шофер добавил газу и прорвался через импровизированный кордон, смяв «Волгу». Вслед раздалось несколько автоматных очередей, но, по счастью, обошлось без погони.

В аэропорту, до которого удалось добраться относительно благополучно, уже собралось много беженцев. Самолетов не хватало, и масса измученных, истерзанных, перепуганных людей под открытым небом ожидали рейса, изнемогая от холода, мокня под мокрым снегом, теряя последнее самообладание.

- Куда, куда нас теперь? - рыдала какая-то женщина. - Лучше бы нас убили… Ведь там нас никто не ждет!

Отправив семью в Россию, отец возвратился в свою часть. На другой день в Баку прибыл министр обороны маршал Язов, и азербайджанская сторона попросила его убрать войска с улиц города, чтобы похоронить своих убитых. Язов просьбу уважил, танки и солдаты спрятались за заборами предприятий. На многотысячных траурных демонстрациях звучали клятвы убийц отомстить за своих погибших, утопить неверных в крови…

А через несколько месяцев к власти пришел Борис Ельцин. Пришел и объявил базировавшуюся в Баку флотилию российской, а военнослужащих россиян передал под юрисдикцию Азербайджана. Просто-напросто предал их. Пользуясь таким положением, азербайджанский суд приговорил к смертной казни лейтенанта общевойскового училища, применившего оружие при отражении вооруженного нападения на КПП училища и убившего нескольких бандитов…

Отец тогда же подал в отставку и перебрался в Россию. Все имущество семьи кануло безвозвратно. Нужно было начинать жизнь с нуля. Начинать на руинах разрушенной страны. В нищете. С оледеневшим от созерцания всего этого кошмара, от унижения сердцем…

Кто-то смог вынести это, выстоять, подняться. А отец не смог. Отец, несмотря на офицерское звание, был человеком слабым. Он и армейскую стезю выбрал не сам, а последовал советам родителей, рассудивших, что офицерское звание обеспечит сыну более или менее приличный достаток. Много позже Арина узнала, что отец надеялся получить место в Комитете. И как будто на мази все было, но неожиданно завернули кандидата. На том основании, что родители его жены имели сроки. Мать и сама не знала печальных подробностей родительской биографии. Кинулась к ним, те потупились. Было дело, дочка. И мы «врагами народа» числились. Но реабилитированы были! Для кого-то может быть. Но не для Комитета. Для него, знать, так «врагами» и остались.

Так нечаянно разрушилась отцовская карьера. И этого он матери не мог простить. И уже тогда пролегла между ними большая трещина. С детства помнила Арина, как всякий раз, как случалось отцу прийти домой пьяным, а такое бывало нередко, так шпынял он мать: из-за тебя, вражьей дочери, вся моя карьера под откос пошла!

Развал Союза буквально раздавил отца. Разом из офицера, уважаемого члена общества, он превратился в безработного, в нищего, в маргинала, презираемого не только новыми хозяевами жизни, но и теми, кто был в не много лучшем положении. Что, - ухмылялись, - доофицерился? Дослужился? Отплатила тебе твоя партия? Твоя Родина?

И прежде отец имел слабость к алкоголю. И наследственность сказывалась, и в армейской среде этим делом мало кто брезговал. А оказавшись не у дел, запил по-черному. Мать, надрывавшаяся на двух работах, приходила в ярость, но ее праведный гнев не производил на отца ни малейшего впечатления, а вызывал лишь ответную реакцию. Приходила Арина из школы, а дома гвалт стоял, брань летела такая, что соседям слышно было. Затворялась в комнате, затыкала уши, пытаясь сосредоточиться на уроках, но без толку! Хорошо, когда подруги зазывали в гости - хоть у них отдыхала от домашних скандалов. Да только стыдилась перед ними: в собственный дом их пригласить не могла. А они - знали, почему. И только немногие тактично помалкивали. А остальные в детских ссорах нет-нет, а язвили по поводу пьянства отца.

Все детство Арину угнетало чувство безотцовщины. Ей мечталось, что мать, наконец, разведется с отцом и встретит хорошего человека. А еще мечталось об отце… Или о деде. Мудром. К которому можно прийти, излить безбоязненно душу, и он непременно поймет и даст добрый совет… Частенько родительские ссоры оканчивались намерениями развестись. И Арина втайне надеялась, что решение это все-таки будет воплощено в жизнь, и тогда они с матерью станут жить отдельно. Жить без отца, может, и не очень здорово, но во всяком случае не стыдно. Во всяком случае, лучше, чем с таким отцом.

Но отчего-то ни мать, ни отец так и не решились на развод. Так и жили, скандаля целыми днями, браня друг друга последними словами. А Арина мечтала об одном - жить отдельно. В старших классах школы беззаботные подружки грезили о мальчиках, ее же романтические увлечения обходили стороной, не кружили головы. Иногда кое-кто из сверстников приглашал погулять, и Арина никогда не отказывалась, мило улыбалась, а в душе скучала. Что знали эти беззаботные мальчики? Что понимали? С ними и поговорить было не о чем…

Если и могла Арина полюбить кого-то, то лишь человека, который был бы много выше ее. Человека, на которого смотрела бы она снизу вверх. До которого хотелось бы тянуться. Среди мальчиков таких не было. Мальчики мальчиками и были. И не могла на них Арина смотреть иначе, чем на мальчиков. В сущности, детей.

Подруги влюблялись, бегали на свидания, крутили романы. Арина наблюдала за ними со стороны, слушала их вздохи и пламенные монологи и про себя посмеивалась. Дурехи! Как есть дурехи! Тоже, понимаете ли, любовь… Глупость одна и ничего больше.

Нет уж, она, Арина, такой ерундой заниматься не станет. В ее жизни все будет правильно, стройно и по уму. Без «ошибок молодости», за которые приходится расплачиваться всей жизнью.

Жить по уму - это спокойно и рассудительно строить свою жизнь независимо ни от кого. Учиться, работать, заниматься своими делами. Так и жила Арина. Окончив школу с золотой медалью, она поступила на вечернее отделение филологического факультета института, а днем устроилась работать в библиотеке. На жизнь худо-бедно стало хватать, но о том, чтобы обзавестись своим углом, думать не приходилось. И каждый вечер вынуждена была Арина вновь возвращаться домой, где ничего не ждало ее, кроме отцовской пьянки и истерик матери…

Подруги советовали решить квартирный вопрос путем вступления в брак. Что ж, была такая возможность. Даже две. Симпатичную и умненькую Арину кавалеры стороной не обходили. Да только - тоска! Не могла она представить себе, чтобы с кем из них под одной крышей жить. И от чрезмерного внимания и настойчивости некоторых лишь раздражалась.

Подруги выходили замуж. Рожали детей. Арина не завидовала им. Тяги к семейной жизни так и не пробудилось в ней. Совершенно чуждое что-то было в этом. Семейные ценности усваиваются в семье. И основные инстинкты тоже, во многом, закладываются в семье. А что могла заложить в Арине ее собственная семья? Только то, что, в итоге, и заложила: отчаянное желание независимости и скептическое отношение к браку. Еще и опыт близких подруг укрепил в этом. Большинство как-то подозрительно быстро насытились «любовью» и побежали разводиться. Потом говорили, что день развода был самым счастливым днем их жизни, не считая свадьбы. Ну, и на кой тогда, спрашивается, все? И есть ли она, вообще, эта любовь? Или только сами себе воображают ее люди, распаляют нервы?

Ответ на этот вопрос дала Арине одна единственная встреча, разом перевернувшая все ее стройные и правильные концепции.

В тот день в библиотеке проходила встреча с известным искусствоведом, журналистом и общественным деятелем Юрием Филаретов. Никогда раньше она не видела его, и даже не читала книг, хотя несколько раз статьи его попадались ей в исправно читаемых журналах. Вера ожидала увидеть пожилого профессора, который будет строго вычитывать скучную лекцию, а вместо этого появился еще не старый человек, лет сорока, высокий, статный, держащийся просто, но в то же время без малейшей попытки «сойти за своего», похожий более на свободного художника, нежели на ученого.

Беседа Филаретова также отличалась от всех прежде слышанных. Он говорил неторопливо, мягко, доверительно. Словно рассказывал свою собственную историю близкому человеку. Притом только ему одному. С глазу на глаз. Хотя несколько сложенных вчетверо листков лежали перед ним, он ни разу не взглянул в них. Говорил свободно, вдохновенно. И эта манера очаровывала слушателей, притягивала к нему. И не менее дивно было то, о чем говорил Юрий Викторович.

- Всякое истинное творчество есть действие божественное, - так начиналась та лекция. - Сотворение мира и всего в нем было творческим актом Бога. Творец - так всегда называли Господа верующие. Всякий земной творец, берясь за перо, кисть или музыкальный инструмент, имеет перед собой пример первого Творца. Он не творил ничего лишнего, бессмысленного, бесполезного. Ни во дни сотворения мира, ни тогда, когда стопы Христа касались нашей грешной земли. Христос никогда не совершал чудес для праздного развлечения пустых людей, для того, чтобы поразить воображение их. Они требовали знамения с неба, а он исцелял больных и воскрешал умерших… Всякое Его чудо имело единую основу - любовь к человеку. Он не творил зрелищ, а исцелял души… Тот, кто придет вместо него будет поражать толпу зрелищами, но они будут пусты, бесплодны и бессмысленны. У Максимилиана Волошина есть стихотворение:

Как злой шаман, гася сознанье

Под бубна мерное бряцанье,

И опоражнивая дух,

Распахивает дверь разрух, -

И духи мерзости и блуда

Стремглав кидаются на зов,

Вопя на сотни голосов,

Творя бессмысленные чуда, -

И враг что друг и друг что враг -

Меречат и двоятся... - так,

Сквозь пустоту державной воли,

Когда-то собранной Петром,

Вся нежить хлынула в сей дом

И на зияющем престоле,

Над зыбким мороком болот

Бесовский правит хоровод.

Народ, безумием объятый,

О камни бьется головой

И узы рвет, как бесноватый...

Да не смутится сей игрой

Строитель внутреннего Града -

Те бесы шумны и быстры:

Они вошли в свиное стадо

И в бездну ринутся с горы.

У нас в России беда от чудодеев. Бессмысленные чуда творили они в Семнадцатом. И теперь у нас пришла новая эпоха бессмысленных чудес. А бессмысленные чудеса всегда страшны. И никогда ни ко благу.

Всякое творчество есть чудо. Истинное же творчество, повторюсь, может быть только от Бога. Дьявол, как известно, не способен ничего создать. Даже искушая в пустыне Христа, он не предлагал Господу хлеба, но требовал, чтобы Господь сам создал их. Дьявол может лишь разрушать, а потому все, что не имеет основой своей Божьего, оказывается разрушительно даже против воли тех, через кого осуществляется то или иное действо.

Самый простой пример - наши дореволюционные прогрессисты, либералы, социалисты и прочие человеколюбцы. Писатели, художники, общественные деятели. Никто из них не хотел зла. Но наоборот. Желали блага. Справедливости. Лучшей жизни для людей. Свободы, равенства и братства.

Liberté, Égalité, Fraternité… Три химеры, сводившие с ума слабые и не очень головы в течение столетий! Самые лживые и опасные грезы человечества…

Что есть свобода? Свобода от чего? От кого? Свобода - от Бога. Бунт твари против Творца. Это лучше всех выразил Ницше, звавший к разнузданию человека-зверя, раскрепощению животных инстинктов. Что стоит на пути к подобному «освобождению»? Божественное начало в живой человеческой душе. Убей его, и человек начнет скатываться к состоянию зверя. Иван Аксаков сформулировал это как нельзя более точно: совлекший с себя образ Божий неминуемо возалчет о зверином. О том же говорил Достоевский, выведший устами Ивана Карамазова формулу: если Бога нет, то все позволено.

Почему с таким остервенением истреблялись исповедники, истреблялись верные Богу, все те, кто сохранил в себе Божию искру? Бог есть зеркало, в котором всякий человек отражается таким, каков он есть. Истинные служители Его являются своего рода частями этого зеркала. Доколе они живы, «освободившиеся» не могут не чувствовать укора себе, не ощущать, находясь рядом с ними, собственной изуродованности. Поэтому-то так важно уничтожить их, чтобы ничто уже не могло свидетельствовать об Истине, ничто не могло обличить ложь и зло, ничто не будило бы спящие летаргическим сном совести. Разбить зеркала, в которых во всей мерзости отражались принятые взамен образа Божия звериные личины.

Когда-то в Вифании Господь совершил великое чудо, воскресив умершего Лазаря. Какова же была реакция на это фарисеев и их приспешников? Собравшись, они решили между собою, что необходимо убить не только Христа, но и воскрешенного им Лазаря. Убить не только самого Чудотворца, но и живое свидетельство Его могущества. По той же причине известному сорту людей всегда ненавидим истинный талант. Потому что такой талант нельзя объяснить научно, гений не вписывается в точные трафареты. Талант - Божий дар. И имеющий его является живым свидетельством Божией силы.

Но, вот, «убили» Бога. «Освободились» от Бога. От совести. От всех мешавших свободе «ветхих одежд». Оборвали нити, связывавшие человека с небом, не дававшие ему упасть. И за обрывки их тотчас ухватилась иная рука, ставшая дергать несчастных по своему произволу. И свобода вылилась самым страшным рабством. Из положения сынов милостивого Владыки оказались обезумевшие люди в положении рабов самого жестокого узурпатора.

Безумные люди грезили о равенстве! Но человек, духовно цельный, чистый, просвещенный и без того равен со всеми в силу своего смирения и мудрости. Такой человек, каких бы званий и регалий не достиг, прост, обходителен и учтив со всеми. Ему нет нужды пытаться поднять собственную значимость унижением другого, демонстрацией презрения к стоящим ниже, горделивым превозношением самого себя. Это удел людей ничтожных, желающих, во что бы то ни стало, компенсировать свое ничтожество. Такие-то люди более всего и жаждали «равенства», чтобы под лозунгом его стать, наконец-то, равнее равных.

В годы Великой Войны Государыня Императрица с дочерьми, Великая Княгиня Ольга Александровна, многие знатные дамы и барышни ходили за ранеными, не гнушаясь самой тяжелой работы. Кто был равнее их страждущим солдатам? Неужто думские витии или цюрихские, женевские и прочие «любители народа» и радетели о равенстве? На фронт с первых дней войны отправились многие Великие Князья и представители лучших фамилий. Они и гибли на передовой, ведя войска в атаку. Князь Олег Константинович погиб в бою. Муж его сестры князь Константин Багратион добился перевода из кавалерии в пехоту, где не хватало офицеров, и был убит в одном из первых сражений… Кто был равнее, ближе к «простому народу»? Не те ли «пацифисты», рассуждавшие о свободах в уютных гостиных и кафе?

О равенстве испокон веку громче всех кричали те, кто считал себя неизменно выше прочих и презирал тот самый народ, о котором якобы радел. Истинные друзья народа не говорили громких фраз, а просто деятельно служили ближним и были равны с каждым, кому протягивали руку помощи.

Не могло быть и братства, которого чаяли помутненные умы. Ибо истинное братство основано на любви. Истинное братство возможно только во Христе. Они же провозглашали братство вне Христа. Без Христа. И выходило «братство» во Антихристе. Лже-братство, страшная спайка людей, объединенных общим преступлением, и взаимно ненавидящих друг друга.

Кому много дано, с того велик и спрос. И великое несчастье, если художник в ослеплении обращает свой талант на службу химерам и идолам, занимающим в его душе престол Бога. Многие художники Серебряного века искренне служили высоким целям, движимые благородными стремлениями. И что же стяжали? Кошмарнейшую в истории человечества тиранию, которая многих из них поглотила. Хотели блага, а сотворили зло. Так неизбежно случается, когда строят на гнилом фундаменте.

Художник, приступая к своему творению, должен с самой строгой меркой подходить к самому себе. К своему духовному состоянию. И чем выше его талант, тем строже мерка. Не дай Бог создать произведение, которое станет соблазном для многих и многих поколений! Помните басню Крылова о том, как разбойник и писатель попали в ад? Прошли века, и костер под разбойником потух, а под писателем разгорался все сильнее. «За что?» - взмолился писатель. А потому, что грехи разбойника не имели продолжения, а его, писателя грехи, век за веком отравляли все новые и новые души.

Художник несамостоятелен и не свободен от Того, Кто дал ему талант. Перед ним он отвечает за него. Есть такая притча. В мастерскую к одному художнику пришла женщина и, глядя на его работы, в восхищении сказала: «Какая талантливая кисть!» Художник рассердился: «Это не кисть талантлива, а я!» «Я полагала, что вы и сами - кисть в руках Бога», - ответила женщина. Художник рассердился еще больше и сказал, что творит он сам, и Бог здесь совершенно ни при чем. Когда она ушла, он взял кисть, чтобы написать новую картину, но на холсте стали появляться лишь какие-то бездарные разводы.

Художник не существует сам по себе, он всегда - проводник. Но от него зависит, проводником какой силы быть, Божией или дьявольской. Третьего пути нет. Отступивший от Бога рано или поздно окажется во власти силы противоположной. И она неминуемо явит себя в плодах его творчества, потому что всякое произведение искусства есть отражение одной из этих противоборствующих сил. И это изумительно показано Николаем Васильевичем Гоголем в «Портрете». Помните, что говорит в конце его герой? «…пуще всего старайся постигнуть великую тайну созданья. Блажен избранник, владеющий ею. Нет ему низкого предмета в природе. В ничтожном художник-создатель так же велик, как и в великом; в презренном у него уже нет презренного, ибо сквозит невидимо сквозь него прекрасная душа создавшего, и презренное уже получило высокое выражение, ибо протекло сквозь чистилище его души. Намек о божественном, небесном рае заключен для человека в искусстве, и по тому одному оно уже выше всего. И во сколько раз торжественный покой выше всякого волненья мирского; во сколько раз творенье выше разрушенья; во сколько раз ангел одной только чистой невинностью светлой души своей выше всех несметных сил и гордых страстей сатаны, - во столько раз выше всего, что ни есть на свете, высокое созданье искусства. Все приноси ему в жертву и возлюби его всей страстью. Не страстью, дышащей земным вожделением, но тихой небесной страстью; без нее не властен человек возвыситься от земли и не может дать чудных звуков успокоения. Ибо для успокоения и примирения всех нисходит в мир высокое созданье искусства. Оно не может поселить ропота в душе, но звучащей молитвой стремится вечно к Богу…». Это заповедь должна быть высечена в сердце каждого художника!

Вера слушала, как завороженная. Завораживали и слова лектора, и его мягкий, вкрадчивый, звучный голос, и вдохновенное лицо…

- Бог никогда не создавал ничего безобразного. Все в Божием мире благообразно, гармонично. Но перестает быть таковым лишь тогда, когда нарушается человеком, лишенным Божьего начала. Тогда варварски вырубаются леса и заболачиваются, искушаются озера, отравляется почва. Тогда на месте дивных храмов возводятся уродливые Дома Советов. Тогда стираются с лица земли прекрасные бульвары и улочки с деревьями и особняками, а на их месте являются небоскребы, магистрали и прочие «достижения» цивилизации…

- Юрий Викторович, а вы не любите цивилизацию! - подал голос кто-то из аудитории.

- Отчего же? Цивилизацию я люблю. Потому что настоящая цивилизация - это культура. Цивилизация Древнего Китая и Египта. Цивилизация Майя. Римская цивилизация. Византийская. Русская, наконец. Цивилизация, друзья мои, духовна. А жажда наживы, заставляющая разрушать то, что не нами создано, это как раз варварство. Варварство, умноженное бездуховным образованием.

- Образование, наука вам тоже не по душе?

- Образование, плодящее «образованцев», не по душе. Наши предки часто не знали грамоты, но они были куда более просвещены, нежели современные образованные люди. Они знали Бога, знали Природу, знали Красоту, знали Труд. А что знает современный «образованный человек», мнящий себя к тому еще и культурным? Да ничегошеньки не знает! Кроме собственного величия! «Мы платонической любовь к себе тлеем, и на коленях мы, но только пред собой!» Знаете ли, получит такой человек «корочку», нахватается верхушек - и уж прет из него гордость. Образованный человек! Ни знаний подлинных, ни культуры, а чванливость одна! Человек, образования не имеющий, хоть не кичится, сознает обычно, что не очень много знает, хотя подчас сведущ куда больше такого «образованца». Этот же, оставаясь по существу невежей, глядит на всех свысока. И попробуй поспорь с ним: не аргументами, а слюной забрызжет! Вот, вам тип агрессивного, образованного невежи.

Я, если угодно, считаю даже опасным знание наук, если оно не сопряжено с развитием духовным. Если человек, не «обремененный» духовным содержанием, моралью и прочими высокими составляющими, невежественен, то он может причинить зло лишь ограниченному числу людей из числа находящихся рядом. Но если такой человек, духовно оставшись на уровне варвара, получил известные знания, то Бог знает, как он может ими воспользоваться. Дисбаланс духовного и умственного содержания опасен. Нет ничего страшнее гения, лишенного духовной основы. Такой человек может сжечь полмира.

- Вы сказали о русской цивилизации. В чем она состояла, по-вашему?

- В церкви Спаса на Нерли, в «Троице» Рублева… Русская Цивилизация была высокодуховна. Русские люди очень тонко понимали красоту. Теперь разучили их понимать ее. А в древности понимали… Понимали не яркость красок, а именно внутреннюю, духовную красоту. Потому что на мир смотрели духовным оком. Взглянет пустой человек на пейзаж русской глубинки, и что увидит? Тускло все, уныло. А у русского человека сердце затрепещет, он в этом убогом пейзаже разглядит Нечто, невидимое суетному глазу. Разглядит то, что выразил Тютчев:

Эти бедные селенья,

Эта скудная природа -

Край родной долготерпенья,

Край ты русского народа!

 

Не поймет и не заметит

Гордый взор иноплеменный,

Что сквозит и тайно светит

В наготе твоей смиренной.

 

Удрученный ношей крестной,

Всю тебя, земля родная,

В рабском виде Царь небесный

Исходил, благословляя.

Россия, наверное, самая поэтическая страна. Ее просторы, природа, песни, сказания, речь - все это насыщено поэзией самой высокой. Поэзия, прежде всего, Душа. Дух. Русский дух, русская земля есть нечто всеобъемлющее. Это не мирок некого этноса, но Вселенная. Цивилизация. Мир. Русский Мир.

Этот мир издревле поражал своей красотой. Наши предки заботились не только об изобилии своей земли, но и о красоте ее. О красоте - подчас более даже. Ее наводили всем миром, наряжая отчую землю, как невесту. Невесту, у которой лишь один жених - Христос. Взгляните на древние святыни наши: на Киево-Печорскую и Почаевскую Лавры, на деревянные церкви, без единого гвоздя построенные… Как, каким чудом могла явиться эта великая красота? Как могла быть создана она? Какой невероятный созидательный потенциал, какая сила духа и вера должны были быть в людях, возводивших ее! И эта красота действовала на души исцеляющее. О красоте помнили даже во дни Батыева нашествия, в Смуту - всегда. Во мраке ига неизвестный автор написал «Слово о погибели Земли Русской», которое начинается словами: «О, светлая-светлая и прекрасно украшенная, земля Русская! Многими красотами прославлена ты: озерами многими славишься, реками и источниками местночтимыми, горами, крутыми холмами, высокими дубравами, чистыми полями, дивными зверями, разнообразными птицами, бесчисленными городами великими, селениями славными, садами монастырскими, храмами Божьими и князьями грозными, боярами честными, вельможами многими. Всем ты преисполнена, земля Русская, о правоверная вера христианская!»

Ныне много ерничают, будто русский народ вороват от природы. Клевета! Это русские люди несли последнюю копейку на строительство Храма - не только Бога, но и красоты заради, потому что красота от Бога дана. Все совершенное - от Него. И наши предки боялись нарушать гармонию Божьего мира, старались, чтобы все, возводимое ими органически вписывалось в творение Рук Божиих. В Божием мире нет места безобразному. А посему в истинной красоте заключена благодать. Русский народ прежде отличим был нестяжательством. Даже в восемнадцатом веке, во время пожара в Зимнем Дворце, простые русские люди выносили из огня величайшие ценности, и никто, воспользовавшись общей сумятицей, не присвоил их себе. Красоту спасали. После крушения императорского поезда, в котором ехал Государь Александр Третий, нашли драгоценный крест Императрицы и вернули его ей.

Конечно, теперь дело иное. Теперь взять, что плохо лежит, и за воровство не чтут. Причем здесь красота, спросите? А оглядитесь кругом! Ведь ее все меньше становится. Тысячелетие русские люди наряжали свою землю, а затем пришли бесноватые и наряд тот сорвали, и тело искалечили… А ведь любой психолог подтвердит, что увечье телесное наносит отпечаток и на душу. Душа увечится равно.

Кто сейчас о красоте упомнит? Не до того! У нас демократия! У нас политика! У нас бизнес! А оборотитесь-ка кругом себя: откуда быть чему доброму, когда повсеместно красоту вытаптывают и глумятся над ней десятилетиями, уподобляясь варварам-гуннам в своем стремлении к разрушению! Этот разрушительный заряд в нас сегодня столь же силен, сколь в предках наших - созидательный. Сила осталась, да вектор переменился. Прежде русский человек дома у себя подчас имел беспорядок, но о земле пекся. А сейчас? В жилищах наших мы, по мере достатка и фантазии, красоту навести стараемся, а дальше - хоть трава не расти! Нам все равно! Не наша территория.

Города увечат, природу увечат… У иных и руки, на это глядя, опускаются: ну, и для кого, на кой, спрашивается, красоту творить, если все равно разрушат, разграбят, разорят ее? А творить все-таки надо. Всего не сломают и не изгадят. Вода камень точит. И однажды красота победит!

Только для того всем стараться нужно. Не смеет называть себя патриотом человек, который позволяет себе уродовать облик родной земли, тем самым проявляя неуважение к ней, не бережет красоту ее. Бог - Отец. Земля - Мать. Неуважение к ней сродни неуважению к матери. И как тот, кому наплевать, что мать его разута и раздета и в убогости живет, сын ей лишь по названию, так и русским может прозываться лишь по названию тот, кто равнодушен к внешнему образу своей земли, кому дела нет до красоты ее.

Сегодня у нас выдвигают много идей и лозунгов. И правильные есть. А я бы добавил к ним один насущный: сбережение Красоты.

- Вы считаете вслед за Достоевским, что красота спасет мир?

- Да, считаю. Только прежде мы должны спасти саму красоту.

- Вы все время подчеркиваете - истинная красота. А что это такое? Какая красота истинная?

- Та, в которой Бог жив. Я вам на примерах поясню. Возьмем, к примеру, музыку. Нет спора, вальсы Штрауса, польки и прочая легкая, веселая музыка изумительны. Но все-таки это музыка для ног. Она развлекает, но, слушая ее, вы никогда не ощутите, как душа взмывает к горним высотам, отрывается от тела, омывается слезами, очищающими и освежающими ее, содрогается и замирает. А, вот, слушая «Реквием» Моцарта, произведения Бетховена, Генделя, Гайдна, Рахманинова - ощутите. Я, как и все, люблю итальянскую оперу, но итальянской музыке не хватает глубины. И французской тоже. А, вот, произведения немецких и русских композиторов отличаются такой глубиной. Их произведения обращены к недрам человеческой души, к самым чувствительным струнам ее.

Другой пример - живопись. Сравните западную религиозную живопись и нашу иконопись. Я не хочу ни в коей мере упрекнуть великих европейских мастеров в недостатке таланта. Но живопись, которую они называют религиозной, бездуховна. Она продолжает традиции античного искусства, традиции языческие. Античное искусство воспевало тело, плоть. То же мы видим в западной религиозной живописи. Видим обилие плоти. Причем весьма далекой от изнуренности. Видим безукоризненно правильные, прекрасные тела, и тел этих, мяса, условно говоря, так много, что духа за ним уже не слышно. Яркий пример такой живописи «Страшный суд» великого Микеланджело. Разве мученики предстают на этой картине? Да нет. Скорее, античные герои с поправкой на иной сюжет. Натурализм достигает апогея в том, что святой Варфоломей несет к престолу Христа собственную кожу, снятую с него мучителями. Все это очень поверхностно и плоско. Это может восхищать взгляд, но не дух. Возьмите, с другой стороны, наши иконы. Они далеки от натурализма, яркости. Но человек, долго смотрящий на них, проникается чем-то вышним. Неслучайно безбожники так старательно замазывали глаза на иконах и фресках. Их плененные бесами души не могли выносить взгляда икон. Потому что взгляд этот одухотворенный, живой. Из традиций иконописи родилась русская религиозная живопись Нестерова, Васнецова, Корина… Их картины обращены не к праздному глазу, а к оку духовному. И к нему же обращены пейзажи Серова, Саврасова, Левитана. В особенности, Левитана. Вспомните его «Над вечным покоем». На эту картину можно смотреть часами, как на икону.

Любое творение отражает душу своего творца. Рублев взял кисть и написал «Троицу», Малевич - «Черный квадрат». Вот, вам два автопортрета души.

Искусство - плод любви. Любви к Богу, к своей стране, своему народу, к своему делу, к своей теме. Наконец, к человеку. Как к человеку вообще, так и к конкретному человеку. Например, любовь к женщине может вдохновить художника на создание эпического полотна, писателя - романа, композитора - симфонии… Произведение может внешне ничем не напоминать о вдохновившей на его создание музе, но она будет присутствовать в нем - любовью. Любовью, которую вложил в него влюбленный художник. Любовь - вечный двигатель, животворящий все, без которого все мертво. Лишь одна любовь не даст доброго плода. Любовь к самому себе. Эгоизм, вылившийся в некое произведение, не станет искусством.

По окончании лекции Арина подошла к Филаретову, спросила, не столько взаправду интересуясь, сколько ища возможности познакомиться с лектором, рассказ которого произвел на нее столь сильное впечатление. Ей было совестно, что она не читала книг, которые он упоминал, не видела прекрасных памятников русского зодчества… Что вообще видела она, кроме их оставшейся от деда нищей хрущовки да этого библиотечного угла «серой мыши»…

- Скажите, Юрий Викторович, а кого из современных художников вы выделяете?

- А вы приходите завтра по этому адресу, - чиркнул адрес на страничке блокнота. - В полдень сможете?

- И что будет?

- Я вам покажу работы художника, которого я считаю гением. Он трагически погиб два года тому назад. Придете?

- Приду, - не задумываясь, ответила Арина.

- В таком случае, до завтра. Я буду ждать вас, - пожал с легким полупоклоном кончики пальцев, чуть улыбнувшись. И обратился к другим, также искавшим что-то узнать…

На другой день Арина целый час возилась перед зеркалом и почти бежала с замирающим сердцем в назначенное место. И уж конечно, не из любопытства к творчеству неизвестного художника так дрожала и пела каждая струна души…

Он ожидал ее у входа в старинный особняк. Одет был точно так же, как и на лекции. И так же просто держался. Словно давно знакомы были, словно ничего не разделяло их…

На выставке Вера с трудом могла заставить себя сосредоточиться на картинах. Между тем, они, в самом деле, заслуживали куда большего внимания. Здесь были небесный красоты пейзажи русского севера, пронизанные таким незримым светом, что хотелось долго-долго смотреть на них, вбирая этот свет в душу. Но было и совсем другое. Были акварельные и графические портреты… калек. Словно живые смотрели они с полотен, смотрели с немым вопросом в глазах…

- Виктор Тутаев родился в сорок пятом году, - рассказывал Юрий Викторович. - Считалось, что отец его сгинул на фронте. Но мать была убеждена, что он жив. Он, когда на войну уходил, сказал ей: «Если искалечат, не вернусь». Вот, она и думала, что он искалеченный где-то живет, все искала, все ждала… И Виктор следом за ней стал искать, когда повзрослел. Он узнал, что вскоре после Победы по распоряжению Сталина крупные города были очищены от инвалидов войны, которые портили их облик… В двадцать четыре часа этих людей, отдавших этой Победе абсолютно все, безногих, безруких, слепцов, затолкали в вагоны и повезли в специальные заведения. Половина дорогой перемерли, а остальных заживо похоронили в этих домах скорби… Самый крупный был на Валааме. Виктор, как только художественное закончил, поехал туда на практику. В то время из тех несчастных уже немногие живы остались, да и те большой частью спились. Виктор мне рассказывал, как один бедолага, лишившийся ног и рук, каким-то образом взобрался на колокольню. И с нее о землю… Крикнул только внизу стоявшим: «Братцы, лечу!» Так никто и не понял, как он сумел… Так вот узнал Виктор этих людей. И вспомнил, как мать-покойница до последнего верила, что отец жив. Стал справки наводить на острове, не было ли среди них сержанта Александра Тутаева. И, оказалось, что не только был, но и есть. Еще жив… Его в каком-то бою контузило и страшно обожгло. Без боли взглянуть было нельзя. Последние годы он не поднимался с постели. Говорить почти не мог. Виктор сказал ему, что он его сын, но тот не поверил. Тогда он про мать рассказал. Как она ждала его до последнего дня… Старик заплакал. Он ведь помнил все, несмотря на контузию, на то, что рассудок подводил его. Виктор тогда на Валааме поселился, прожил со отцом последние его годы, ходил за ним. А заодно и другим помогал. И рассказы их записывал. И, вот, рисовал. У него обостренное чувство вины перед этими людьми было. Вообще, перед такими людьми… А еще чувство огромной ответственности. Когда он с Валаама приехал, то открылась его выставка. А на другой день закрылась, как идеологическая диверсия. По этому поводу особо не шумели. Не бульдозерная же выставка была… Виктор затем уехал в деревню. В Архангельскую область. Жил там отшельником, работал. К нему люди тянулись, к его творчеству и к нему самому. Он такой настоящий народный художник был. Эту ведь выставку теперешнюю не кто-нибудь организовал, а его почитатели. Своими силами.

- А что с ним случилось? - спросила Арина.

- Странная история. Попал ночью под поезд. Как это могло случиться, никто не знает. Что он забыл ночью на железной дороге далеко от дома… Это, милая Арина, тайна, покрытая мраком. Боюсь, ее мы не узнаем никогда.

Филаретов остановился у трех портретов. На одном был изображен изможденный старик с обожженным лицом, лежащий на постели, на слегка приподнятой подушке. На другом - женщина лет сорока, очень усталая, но отличающаяся благородством черт приятного, тонкого лица. А посередине - молодой человек с вьющейся бородой и задумчивым взглядом синих глаз…

- Это они, - сказал Юрий Викторович. - Тутаевы. Отец, мать и Виктор.

- Какая красивая женщина…

- Наталья Алексеевна? Да, она была очень хороша собой. Белая кость…

- Так она была дворянка?

- Да, самая настоящая русская дворянка. Отца ее расстреляли. Сестра умерла. Брат погиб в лагерях… Сама она всю жизнь скрывала свое происхождение. Тутаев-то был из простых. Из крестьян. Перед самым началом коллективизации успел в город перебраться. Здесь на заводе работал.

- Надо же, такие разные люди, а она его по-настоящему любила.

- А по-другому, милая Арина, любить и нельзя. Только так. По-настоящему. Однажды и на всю жизнь. Когда многие говорят первая любовь, вторая, десятая - это все чушь. Люди просто не понимают, о чем говорят. Не бывает ни первой, ни десятой любви. Первые и десятые - это то, что по ошибке принимается за любовь. И то из-за чего, может быть, настоящая любовь оказывается незамеченной, прошедшей мимо… А любовь - она одна. Виктор был уверен, что, если бы отец даже таким вернулся, мать бы все равно до самого конца любила бы его и ходила бы за ним. Кто знает, может, и выходила бы… Но он этого не хотел. Не хотел ее обременять, не хотел вызывать к себе жалости. Даже не написал ни разу. Сдержал слово. Он ведь боготворил ее…

Эта вторая встреча довершила то, что начала первая. Пришло то самое «однажды и на всю жизнь», ворвалось, захватило, накрыв одновременно бесконечным счастьем и такой же тоской. Ни о ком, ни о чем больше не могла думать Арина все последующие дни. В этом человеке она полюбила все: лицо, голос, дело, которому он самозабвенно служил, мысли, душу… И разом испарились все рассудочные построения о счастливой независимости свободной женщины. Позови этот человек ее за собой, и бросила бы все, побежала бы. Хоть куда. Только бы рядом быть! Видеть его, слышать голос…

С того дня жизнь раскололась. Вдруг отчетливо поняла Арина, что нужна этому человеку. Ничего он не сказал о том, а в глазах читалось. В голосе слышалось. И в тревожном вопросе при прощании:

- Ведь мы увидимся еще?..

И в том, как пожал напоследок руку. Так, словно не хотел, боялся отпускать.

С той поры он стал заходить в магазин часто. Вроде как посмотреть нужные для работы книги. Только почти не прикасался к ним, а вместо этого - долгие разговоры вели. Вскоре стали видеться не только среди книжных стеллажей. Иногда Юрий Викторович провожал Арину до дома. И каждый раз горевала она, что не может пригласить его подняться к ней. Куда там! Дома пьяный отец. И без того дрожала всякий раз, приближаясь к родному двору - ну, как отец на улице окажется? Не оберешься стыда!

И не зря боялась. Так и вышло однажды…

Отца Арина завидела еще издали и остановилась, замерла, готовая провалиться сквозь землю. Тот был смертельно пьян, пытался открыть дверцу древней машины и не мог попасть ключом в замок. Грозил палкой кому-то. Из окон высовывались любопытствующие. Останавливались прохожие. Соседский паренек, Мишка, пытался увещевать отца:

- Дядь Коль, ты ж пьяный в хлам! Куда собрался? Иди проспись!

- Отойди! Зашибу! - замахивался на него тот. - Всех зашибу! И ее, курву ледащую! Всех! - и кастил, кастил трехэтажным. И уже лез в машину.

- Не дури, дядь Коль! Сам расшибешься, других подавишь!

Но уже заурчал мотор, рванул «жигулек» вперед - аккурат на Мишку. Тот козлом успел перескочить ограду и тем уберегся. Машина пронеслась мимо онемевшей Арины. Она робко подняла глаза на Юрия Викторовича.

- Что с вами, Ариночка? Этот дебошир ваш сосед?

Не догадался, конечно… Лишь бы Мишка не вздумал подойти и наговорить чего-нибудь! Но тот и не подошел, к счастью.

- Да, сосед. Чего доброго, действительно, задавит кого-нибудь или разобьется…

И злая мысль пронзила тогда: если б разбился, не так-то и плохо было бы… И от самой мысли этой еще тошнее стало, больнее. Стыднее за саму себя. И просто страшно. Но сдержалась, не выдала себя. Не позволила догадаться ему, узнать про спрятанный в шкафу скелет.

Неделя за неделей длился их странный роман. Не было дня, в который бы Арина не думала о нем, не ждала его прихода, не вскидывала с надеждой глаза, когда открывалась дверь магазина. Вскоре, однако, магазин остался в прошлом. Филаретов, в ту пору ведший программу о русской провинции на одном из второстепенных каналов, взял ее в ассистентки. Это была самая счастливая пора в ее жизни. Единственно счастливая… Вместе с Юрием Викторовичем, своим дорогим и любимым Юрой, она изъездила едва ли не половину России. Провинциальные музеи и их сотрудники, истинные подвижники русского безвременья, спасающие крупицы канувшей в бездну атлантиды, монастыри и храмы, порушенные, но кое-где из праха возрождаемые, и такие же гибнущие русские усадьбы. По ходу этих экспедиций составили целый атлас - красную книгу гибнущего русского наследия, памяти русской, вопиющей одно лишь слово: СОС! Из тех поездок вынесла Арина трепетно любовное чувство к русской провинции. Отчетливо ощутилось именно тогда, что ее место не в Москве, а где-то здесь, в одном из городков или деревне, на русском пространстве разбросанных.

Впрочем, в ту пору у нее было лишь одно место - рядом с Юрой. Как нитка за иголкой следовала за ним Арина, ловя каждое слово, предупреждая всякое желание и просто насыщаясь тем, чего не знала во всю свою жизнь - любовью. Ей не хотелось думать ни о чем: ни о прошлом, ни о будущем. Она словно бы на какой-то момент оторвалась от земли и летела над нею. Такой полет и называется счастьем. А когда человек счастлив, ему все кажется преодолимым, и ничего нестрашно.

Между тем, будущее не могло быть отвергнуто навсегда. Оно требовало определенности. А определенность ничего доброго не сулила Арине. Женатый человек, дети… Рано или поздно эта раздвоенность должна была завершиться выбором. И этот выбор сделала Арина. Тогда ей казалось, что она совершает мужественный и благородный поступок, освобождая от себя человека, которому вот-вот станет в тягость, оставляя семье отца и мужа. Но было ли это так? Не было ли это скорее трусостью и слабостью? Юра стал отдаляться от нее, и каждая его отлучка, каждая ложь, которую неизменно угадывала она, больно ранили Арину. Она все больше ощущала себя не нужной своему единственному человеку да и никому на этом свете. А нет чувства более невыносимого, нежели чувство собственной ненужности. Годы спустя, Арина могла признаться себе: она просто сбежала. Сбежала от собственной боли и от страха его выбора. Страха быть оставленной… Она предупредила этот выбор и, воспользовавшись предложением работы в другом городе, уехала.

Думала ли она, что сможет забыть Юрия? Была такая глупая иллюзия… Но разве счастье можно забыть? Если и можно, то лишь в том случае, если на смену ему приходит счастье иное, равновеликое. Но ничего подобного в жизнь Арины не пришло. Поначалу кроме снедающей душу тоски была еще и надежда: если любит по-настоящему, если действительно она нужна ему, то приедет за ней, увезет или же хотя бы просто позовет вернуться. Один этот зов, один звонок - и она бы бросила все и примчалась. Но Юрий не позвал… Значит, верно угадала она, и, как всегда предупреждая его желания, устранилась сама…

- Здравствуй, милая Аринушка!

Арина сидела на поваленном дереве неподалеку от церкви и курила. К сигаретам она не прикасалась уже лет десять, но тут слишком растравили душу воспоминания. Впору не то что закурить, а напиться было.

- Здравствуй, Юра! - она подняла глаза на походящего к ней Филаретова. - Куда делась твоя свита?

- Вернулась в школу.

- А ты?..

- А я искал тебя, - ласковые глаза неотрывно смотрели на Арину, окутывая ее своим теплом.

- И как же нашел?

- Легко. Где ты еще могла бы меня ждать, как не у этой церкви? Сколько мы таких снимали с тобой… Даже странно, как это здесь не побывали…

- Почему ты решил, что я стану тебя ждать?

- Разве я ошибся?

Нет, он не ошибся. Она, действительно, ждала его. И нарочно сидела и мерзла здесь, ожидая, что он придет…

- Ты не ошибся. Я ждала тебя… Всегда…

Недокуренная сигарета упала в снег и погасла. Филаретов опустился рядом с Ариной, крепко пожал ее руку. Ком покатил к горлу и отчаянно захотелось уткнуться ему в плечо и, как когда-то давно, забыть обо всем, «улететь». Арина зажмурилась, боясь, что глаза выдадут ее. А он все смотрел, неотрывно и ласково, как один только он умел смотреть…

- Что ты так смотришь? Я сильно постарела и подурнела?

- Нет, ты прекрасна, как и тогда. И я бесконечно рад тебя видеть!

С такой неподдельной искренностью было это сказано, что сердцу стало мало места в стесненной груди…

- Вот уж не думала, что снова встретимся… - с трудом подавила Арина ответный выдох «я тоже рада!»

- Значит, судьба! - Юрий помолчал. - Скажи, зачем ты уехала тогда?

- А зачем ты не остановил меня?.. Не позвал обратно?.. Я так надеялась, что остановишь.

- Разве я имел на это право?

- Ты один только и имел…

- Если бы я был свободен…

- Вот именно.

- Если бы ты не уехала тогда, я развелся бы, и у нас все стало бы по-другому.

- Ты бы никогда не развелся.

- Почему?

- Ты благородный, Юра. Ты никогда бы не решился оставить жену и двух детей. И это правильно.

- Что - правильно?

- Беречь семью, а не разменивать ее на… - Арина махнула рукой.

- Нет, - покачал головой Филаретов, - это… не всегда правильно. То, что разрушено, нельзя сберечь. Можно только пытаться сохранять видимость, лгать из года в год, всю жизнь. Во имя чего?

- Во имя детей, наверное.

- Самая большая ложь. Очень плохо, если дети растут в неполной семье. Но гораздо хуже, когда они растут в семье несчастливой и ложной, лживой… Дети ведь все чувствуют и понимают. Что хорошего, если ребенок растет в семье, в которой нет любви? В которой родители несчастны и лгут друг другу? Дети также становятся несчастны… И форма тут ничего не спасет, если мертво содержание.

- А развод бы сделал всех счастливыми?

- По крайней мере, дал бы шанс на это.

- Прости… а что сейчас? Ты женат?

- Формально - да. Только Катя уже семь лет работает в Германии. Развод мы не оформляли, но мы давно чужие люди. И наши совместные мучения «во имя детей» не принесли им никакого счастья. У Маши своя жизнь, и совсем не такая, какой бы я хотел для нее… Обратная. А Вадька… - Юра помолчал. - Нету больше Вадьки… Компания, наркотики…

- Мне очень жаль, - Арина погладила Филаретова по руке, как бывало прежде. Ей хотелось обнять его, пожалеть, согреть, но она вновь удержалась от этого порыва. Дважды в одну реку не входят…

- Вот, тебе и «во имя детей», моя прекрасная Аринушка. Ложью ничего доброго не добьешься, ничего не склеишь…

- А если бы эта беда случилась при иных обстоятельствах? Разве ты не обвинял бы себя в том, что всему причиной твой уход из семьи, что твой сын чувствовал себя брошенным и рос без тебя?

- Конечно, обвинял бы, - вздохнул Юрий.

- Вот, видишь… А так… тебе не в чем себя упрекнуть, ты не виноват в этой трагедии.

Филаретов грустно улыбнулся:

- Милая, добрая моя Аринушка… Если наши дети попадают в беду, то мы виноваты всегда. Значит, недосмотрели, не смогли заложить в них стержня крепкого, недолюбили, наконец.

- Меня в жизни очень мало любили, - заметила Арина. - Но я же почему-то не стала по этому случаю алкоголичкой…

- Ты всегда была сильной девочкой. А есть люди слабые.

Арина нервно передернула плечами. Сильная! Сильная! Сильная! Именно такой она всегда хотела казаться, именно такой все считали ее. Но, Господи, кто же вам всем сказал, что она и в самом деле такая? И почему никто не хочет видеть, как тяжело и страшно ей, и как нужна ей и защита, и поддержка? Вот, и он, самый близкий ее человек, никогда не видел этого. И теперь не видит…

- Ты замерзла со всем, - Юрий неожиданно снял куртку и набросил ее на Арину, поверх шубы.

- Не нужно, ты простудишься…

- Я не знаю таких слов.

Помолчали недолго. И вдруг вколыхнулась Арина, озаренная воспоминанием:

- Ну, конечно!.. А я-то думала, где я эти глаза видела!

- Что с тобой? Какие еще глаза? - удивился Филаретов.

- Приятеля твоего, Таманцева…

- Та-ман-це-ва? - от неожиданности Юрий приподнялся.

- За деревней хутор есть. На нем человек живет. На вид лешак лешаком… По обхождению тоже. В селе его Бирюком прозвали. Дом он нам перестраивал - перворазрядный мастер! Только молчит всегда и глядит исподлобья. Я все вспомнить не могла, где эти глаза видела… А теперь вспомнила.

- Ты уверена, что это он? - недоверчиво спросил Филаретов.

- Разве ты, Юра, забыл, какая у меня память?..

- Я все помню, - отозвался Юрий и поцеловал Аринину руку, легко сдернув с нее перчатку. - Руки ледяные… Домой тебе надо идти, а то заболеешь.

- А тебе, небось, на хутор?

- Ну, раз здесь место встреч… То навещу друга старинного. Надеюсь, со двора не прогонит…

- Этот может и прогнать, - Арина поднялась и возвратила, на мгновение задержав ее у самого лица, Филаретову куртку. - А ты… одним репортажем ограничишься или будешь нашу борьбу на постоянной основе освещать?

- Не ограничусь, - пообещал Юрий, натягивая куртку. - Я нынче «вольный казак», к чему же ограничиваться, да еще в таком деле. Будем воевать до победного! Что нам еще остается?

От обещания этого давно забытое тепло разлилось по сердцу. И не от уверенно-победного, и не от обещания «информационной поддержки», а от такого простого, банального и совсем «неважного» в создавшемся положении - значит, не последний приезд его! Не последняя встреча! Значит, увидимся вновь! А зачем, для чего… Об этом отказывалась думать теперь голова, уступая место вечно бездумному сердцу.

 

Глава 9. ДРУЗЬЯ

 

Пятнадцать лет как псу под хвост! Юрий с досадой пнул острым мысом давно вышедшего из моды ботинка сугроб. И почему, в самом деле, не поехал за ней тогда? Не вернул? Не позвал? Счел, что, раз она так решила, то так будет лучше для нее. Глядишь, встретит лучшего, нежели он, человека, и будет с ним счастлива. А он какое счастье мог дать ей? Хотя они и говорила, что счастлива с ним… И не лгала, потому что счастьем в такие мгновения светились ее глаза. С какой любовью и преданностью смотрели они на него! Одним взглядом этим отогревалась душа. Однажды ночью Юрий поймал этот взгляд. Проснулся нечаянно и увидел, что она не спит. Сидит рядом и - смотрит. Никогда в Катиных глазах и десятой доли такой нежности не видел! Любовался он глазами этими, а еще, что греха таить, собственным отражением в них. В глазах любящих нас людей мы всегда отражаемся лучшими, чем есть на самом деле… Но в глазах любящих без меры становимся прекрасны, сильны, благородны, а чувствовать себя такими разве не всякому приятно?

- Я здорово постарела и подурнела?

- Ты также прекрасна, как и тогда.

Тонкая, хрупкая женщина, легкая, как птица… Не ходила она в то время, а летала. Если быстро шла, то всегда немного подавалась вперед, а руки при том чуть распахнуты были, как крылья - словно взлетающий самолет по взлетной мчался. И удивительно было, что не взлетает… Она не постарела, нет. Казалось, время вообще не касалось Арины. Вспомнился Галсуорси. «Люди, которые не живут, не стареют». Не про нее ли сказано? Та же тонкая, девичья фигура, то же лицо. Вот, только глаза… Прежде сияли они, как две звезды вечерние, а ныне погасли, и такая тоска в бездонности их.

Какую глупость совершили оба они! Какую неисправимую глупость… Зачем был этот разрыв? Не должен он был допускать его. Он, именно он не должен был. Потому что он - мужчина. И он - старше. Она, в ту пору еще девчонка совсем, что знала о жизни? Смутилась душа ее его надуманными сложностями, умолчаниями и уклончивостью. Но он-то, он!.. Знал ведь, что другой такой не найти. Это так очевидно было… Ведь им двоим и слов не нужно было, чтобы понимать друг друга. Все в глазах друг у друга читали. Все читали, а главного и единственно важного не прочли. Не прочли того, что друг без друга вся жизнь бессмысленной станет…

- …Огонь - очаг. Очаг - дело женских рук. Мы мой огонь возьмем и разделим на двоих. И обоим нам будет тепло тогда даже в самую лютую стужу… - так шептала она той ночью. И смотрела, смотрела, не замечая, что он не спит. А он нарочно не показывал виду, любуясь ею, лишь чуть-чуть приоткрыв глаз.

За всю жизнь никто не относился к Юрию с такой неподдельной заботой, такой щедрой самоотдачей, такой трепетной предупредительностью, как Арина. Словно все шрамы многочисленные ото всех неурядиц живительным бальзамом кропила и старалась оберечь от новых. Радостно было от этой нежданной запоздалой любви, но и страшно от непрочности и хрупкости крадомого у судьбы счастья. Счастье, как хрустальный дом. Неаккуратное движение, и нет его. И никакого фундамента под ним… И холодело сердце от одной мысли: лишь бы не потерять ее! Что угодно пусть ждет впереди, лишь бы не расставаться впредь. Только бы она, этот ангел небесный, рядом была. И тут же неумолимая совесть когтила. Ей ли с ним рядом быть? Ей, молодой, красивой, умнице? Да ведь не выдержит долго. Не заслужил он ее. Ей бы хорошего человека найти, чтобы заботился о ней, чтобы семью с ним создать. Жить, не печалуясь. А он - что мог дать ей? Молодость ее взять, а взамен - что? Намается с ним, разочаруется, как Катя когда-то… Только этот нож изношенному сердцу куда как горше будет.

Вам 19 лет, у вас своя дорога,

Вы можете смеяться и шутить,

А мне возврата нет, я пережил так много,

И больно, больно так в последний раз любить!

Когда бы всегда она рядом была! Желание эгоиста… Ей бы бежать от него, не губя своей жизни. Но без нее-то - как?

Рвите лучше жестоко, ни к чему сожаленья,

Не дарите из милости мне весну ваших лет.

Уходите скорее, оставайтесь виденьем

И мучительно просто скажите мне «нет».

А она только улыбалась на это. Своей особой, неповторимой, удивительной улыбкой.

- А я тебе просто скажу «да». И иного у меня нет. И никогда не будет …

- Не зарекайся. Через десять лет ты будешь молода и прекрасна, а что станет со мной?

- Десять, двадцать лет… - нежная ладонь ласково гладила его лицо. - Я не знаю, что будет тогда. Я знаю одно: я все равно тебя буду любить, - и доверчиво, по-детски уткнулась головой ему в грудь. - Для меня ничего не изменится. И никто мне не нужен больше, слышишь? Ты… Ты приходи, когда захочешь. Я ведь всегда-всегда тебя жду. Даже когда знаю, что тебя в городе нет, все равно. А хочешь - позови меня. И я брошу все, всех - и приду. Приеду. Куда только скажешь…

В мою скучную жизнь вы вплелись так туманно,

Неожиданно радостна ваша тайная власть.

Ураганом весенним, но совсем нежеланным

Налетела как вихрь эта жадная страсть…

Век назад написал композитор романс своей музе, и как же точно в нем всякое слово!

Когда кругом царят несчастья, стыдно становится быть хоть немного счастливым. Дико, но именно так ощущалось всегда Юрием. Не будучи избалован ни удачами, ни счастьем, он, если случалась нежданно удача, невольно бояться начинал: а за удачу эту - чем платить придется? Какими горями уравновесится она?

- Юра, давай уедем куда-нибудь… - она сидела рядом, поджав под себя ноги, застенчиво скрывая наготу длинной шалью. Голову набок склонила, едва колебал долетавший из приоткрытой форточки ветер тонкие, мягкие волосы. Писать бы картины с нее!

- Куда, Аринушка?

- Не знаю… Куда-нибудь. Далеко. Где нас никто не знает. Где всего этого, - она неопределенно повела рукой, - всех этих нет.

- Боюсь, эти и это есть везде.

- Нет, не может быть. Нужно уехать в какую-нибудь глухую-глухую глушь, куда им незачем добираться. Где нет ни нефти, ни золота… А, значит, можно просто жить. По-людски. Просто и мудро. Тихо…

- В леса бежать? - улыбался Юрий.

- А хоть бы и в леса. Почему бы нет? Мне так хорошо, когда ты рядом. Без тебя я никогда не бываю покойна. А с тобой мне так тихо, так светло. Мне хочется, чтобы так было всегда.

Юрий привлек ее к себе и обнял, поцеловав в голову:

- Спасибо, кудесница моя.

- За что?

- За тишину. За тепло. За все… За то, что в моей глупой и разметанной жизни появился новый смысл. Ты. Никого роднее у меня нет с той поры, как мы встретились. Только, вот, бежать нам некуда.

- Россия большая. Так уж и некуда? А в глуши столько изб стоит брошенных! Поселились бы там, зажили…

- Аринушка, как бы мы стали там жить? Ведь я в деревне не жил ни дня. Да и ты тоже.

- Мы бы всему научились. Я бы всему научилась. Я ведь быстро учусь! Я бы устроила дом, навела в нем уют. У нас была бы обычная русская изба. В три или пять окон. С темными бревенчатыми стенами и крыльцом… На стенах я бы развесила фотографии, вышитые панно… Я ведь очень хорошо вышиваю! И часы! Непременно часы! С маятником! И полки с книгами… И что-нибудь декоративное. Вроде икебан. В корзинах. Или из древесных грибов. Я такие делала. Я умею! У меня ведь очень хорошо получалось - мама говорила, что даже продавать можно! - Арина все более оживлялась, вдохновленная мечтой. Глаза ее блестели, от чего лицо казалось еще очаровательнее. И Юрию неудержимо передавалась ее упоение, и явственно представало перед глазами воображаемое жилище.

- Я бы вставала рано-рано утром. Тихонько, чтобы не потревожить твой сон. Топила бы печь, шла бы за водой…

- Доила бы коров…

- Не смейся! Если надо, то можно и коров! Руки-то на что даны? О, я сумела бы все наладить там… Потом я готовила бы завтрак. И ты бы вставал к нему. Мы бы сидели у окна и пили чай… А летом - можно сидеть в саду. Вечером мы бы не смотрели этот глупый ящик, а читали бы книги. Вслух. Друг другу. Как это было заведено когда-то… Представь длинные-длинные зимние вечера! В печи трещит огонь, за окнами снег, а мы сидим дома, в уюте. И ты читаешь мне какой-нибудь старый роман… Или я читаю… Это же другой мир! В хорошую погоду мы ходили бы гулять. Надолго. По лесу, по полю, по дорогам и тропинкам… Мы, наконец, ходили бы не по асфальту, а по земле. Нам бы пели птицы, а не сирены. Мы видели бы рассветы, закаты. Мы видели бы небо! Не клочки его, затянутые в корсеты проводов, а настоящее небо! Летними вечерами мы сидели бы у дома и смотрели, как гаснет оно, как догорает закат, и рождается месяц. Ты бы отдохнул там ото всех невзгод, забот. А я бы заботилась о тебе, чтобы ничто тебя не тревожило.

Сколько еще детского, чистого, незамутненного было в этой маленькой женщине! Сколько трогательного и безыскусного. Не говорила, а словно поэму читала, распевно, а глаза сияли. Сейчас бы бросилась уют наводить! А, может, и правда? Тихой и мудрой жизнью зажить - хорошо было бы. И Ариша бы рядом была всегда. Не пришлось бы больше украдками да урывками видеться, по чужим квартирам таиться.

- Милая, милая Аринушка, я обязательно придумаю что-нибудь. Может быть, и впрямь уедем отсюда. Мне без тебя теперь нельзя…

Пообещал и ничегошеньки не придумал, целых пять лет обещал… И с места не сдвинулся, не пошевелился, чтобы переменить что-то. Знал, говорил, что без нее нельзя, а в итоге 15 лет без нее прожил… И она без него… И, поди ж ты, она сильнее его оказалась, пошла к мечте своей - одна… Уехала в глушь, в бревенчатый дом. Правда, со всеми удобствами, но это детали. А могли бы вместе уехать, и совсем иной была бы жизнь. Может, и у детей иначе бы сложилось все? Не пытались бы они делать все в пику ему, в досаде на него…

Даже не заметил Юрий в разгоряченных мыслях, как до хутора дошел. Ноги сами вывели. Вот уж воистину угол медвежий! Тут тебе никаких удобств! Берлога, как есть берлога! Неужто в логове этом и впрямь Сергей живет? Не верилось.

Грозно залаяли за забором два пса, заслышав стук и незнакомые шаги.

- Хозяева!

Тишина и мрак были ответом. Может быть, дома нет «лешего»? Огляделся Юрий. Ждать ли или потом прийти? Обошел вокруг забора, забарабанил в калитку вновь:

- Хозяин!

И вдруг послышалось сзади глухое:

- Ну, что ты собак моих тревожишь, Юра?

Юрий обернулся - позади него стоял почти незнакомый человек. Длинная с проседью борода, длинные волосы - лица и не видать почти. Валенки, полушубок, на плечи наброшенный… Отшельник!

- Серега, ты?

Сергей ничего не ответил, отпер калитку и приказал собакам умокнуть. Он пошел к дому и, хотя приглашения не прозвучало, Юрий последовал за ним, удивляясь произошедшей с другом метаморфозе. Впрочем, разве первая то метаморфоза была?

Четверть века назад, возвратясь из Чечни, вчерашний интеллигент-резонер сделался жестким, расчетливым борцом, тараном, сокрушающим неприступные стены, хозяином, рачительно устрояющим свое дело. В пять удалось ему создать успешный издательский бизнес, к которому был присовокуплен ежемесячный общественно-политический журнал и доля в одной из телекомпаний. Как удалось это Таманцеву, Юрий не знал. Старый друг никогда не посвящал «профессора» в свои коммерческие дела, для этого у него были другие люди. Да Юрий и не рвался вникать - что-что, а дела финансовые никогда его стезей не были. Юрий при Таманцеве оказался кем-то вроде помощником по делам общественным. Вместе с покойным Суровцевым основали они журнал «Русский ковчег», а затем перешел Юрий на телевидение, получив в свое распоряжение давно мечтаемую программу.

Все шло хорошо и, может быть, шло бы так и дальше, если бы не навязчивая идея Сергея поквитаться с их прежним приятелем Ромой Ларцевым и доказать что-то ушедшей к нему от Таманцева красавице Вите. Всегда предупреждал Юрий друга: заездит тебя эта ведьма! И ведь так и выходило! Институт из-за нее не окончил, потом заочно диплом получал. (Да что там получал! Заплатил просто, кому надо… А то несолидно как-то: бизнесмен, глава издательства, общественный деятель, а у самого неполное высшее.) А потом все дело загубил в дурацкой это «гонке вооружений». Занимался бы делом, успешно шедшим, так нет! Занадобилась Сереге политика. Говорил, что для блага Отечества и народа обманутого, но Юрий-то понимал, что за этим опять - Ларцев с Витой! Рома в ту пору как раз в Думу избрался, а Вита, известная актриса, снявшаяся, впрочем, лишь в фильмах самого Ларцева да его прихлебателей, их совместным общественным фондом руководила. И надо было нашему теляти волка догнати.

Вспыхнул огонь в печи, согревая промерзшее жилище, зачадила на столе коптилка. Бог ты мой, 19-й век! Сергей, не снимая полушубка, расположился на старенькой софе и словно бы не обращал внимания, что в доме, кроме него, есть еще кто-то. Наконец, заговорил, не глядя на гостя:

- С чем пожаловал-то, Юрий Викторович?

- Да вот, узнал, что ты теперь здесь…

- Зазноба твоя навела? А мне-то казалось, что она меня не признала.

- До сего дня не признавала. И я бы не признал, если бы случайно на дорожке столкнулся.

Снова повисло молчание в чадом пропахшей комнате, и не находился Юрий, что сказать - столь странен был прием, ему оказанной.

- Почему ты не давал знать о себе?

- Потому что я умер. И не хочу, чтобы меня извлекали из могилы.

- А, по-моему, ты живее всех живых…

- Послушай, друг мой Юра… Ты по своей интеллигентской привычке сейчас будешь долго ходить кругами и пороть ахинею. Поэтому давай я коротко и по существу изложу, зачем ты пришел. Когда твоя прекрасная дама сказала тебе обо мне, то ты сразу подумал, что мое участие может быть полезным очередному спасению утопающих. А уж воскрешение мое в твоем эфире…

- Хватит, - прервал его Юрий. - Да, ты прав, я подумал о спасении утопающих!

- И о своем эфире! Или нет?

- Хорошо, и об эфире тоже подумал, - не стал отрицать Юрий, хотя мысленно укорил себя профессиональным деформацией. - Но в первую очередь я подумал о том, что мой друг, которого я считал умершим или сгинувшим без вести, спившимся, быть может, жив и здравствует! И очень обрадовался этому!

- Что ж, последнему обстоятельству я тоже не огорчаюсь. Стало быть, ты пришел лишь выразить свою радость тому, что я жив? - с недоброй усмешкой щурились таганцевские глаза. Озлобился Серега, совсем на себя прежнего не похож стал…

- Ты сам знаешь, что не только для этого. Я думал, что тебе не все равно, что станет с местом, в котором ты живешь.

- А я, Юра, не живу. Так, существую, пока Бог не приберет. И мне все равно, что станет с этим ли местом, или с любым иным. Или со всем миром… Конец всему один…

Юрий ударил кулаком по столу:

- Ты ли это говоришь?! А люди?! Дети?! Вся эта красота, наконец?!

- Красоту жаль, правда. А люди, дети… Им я ничем не обязан.

- Раньше ты считал иначе…

- Да, - Сергей саркастически усмехнулся. - Я думал изменить мир к лучшему! Людям помогать! Но люди - спасибо им за науку - научили меня, что помогать им никак нельзя. Потому что вся подобная рода помощь принципом ниппеля обращается!

- Что, даже ребята-артельщики перед тобой виноваты вышли? - нахмурился Юрий.

Пятнадцать лет назад Сергей организовал образовательно-трудовую артель для сирот и трудных подростков, малолетних правонарушителей. Он добивался, чтобы ребят, совершивших нетяжкие проступки, отправляли не в колонию, а к нему в артель, которая должна была развиться в трудовое поселение. Подростки обучались ремеслам и ведению сельского хозяйства, а также получали среднее образование. К концу «срока» из них должны были выйти люди, имеющие серьезные трудовые навыки, а, значит, готовые в любой ситуации заработать свой кусок хлеба. Давать на руки подъемные своим выпускникам и отсылать их на все четыре стороны Сергей не собирался. Они могли при его поддержке продолжить свое образование - высшее или средне-специальное с тем, чтобы потом работать в той же артели, заключив контракт на три года. Артель Таманцев предполагал развить в поселение нового типа. Вернувшимся после обучения воспитанникам и работникам, решившим остаться в нем по истечение контракта, в случае обзаведения семьей предоставлялся отдельный дом и надел земли. Так почти списанные и обреченные идти по уголовной дорожке ребята получали «путевку в жизнь», возможность подняться и жить по-людски. Так заселялась и заново отстраивалась, развивалась убитая русская деревня. Так поддерживались молодые семьи.

Проект этот широко освещался в СМИ и даже был представлен первому лицу, сказавшему свое одобрительное слово. Но именно это самое благое из всех Таманцевских начинаний и привело его к краху. Он стал слишком влиятельной фигурой, метящий не только в депутатское кресло за «халявной» зарплатой и неприкосновенностью, но дальше, выше… Он хотел менять российскую жизнь. Трудовая артель была своего рода демо-версией, показывающей, как возможно изменить ее в отдельно взятом месте для отдельно взятых подростков. Сергей же жаждал осуществлять свои идеи в масштабе страны, насаждать успешный опыт по всей России.

Увы, пословица «и один в поле воин» не всегда оправдывается. Таманцев был воином. Но у него не было настоящей армии. Она, может быть, могла бы сложиться вокруг него, но уж этого-то система никак не могла допустить! Системе нужны системные люди, винтики, подчиняющиеся ее неписанным правилам. А Сергей был подчеркнуто самостоятелен, и никакие системные «правила» не были ему указом. Таких система не прощает и оперативно вычищает, как «вирус», который может быть для нее потенциально опасным.

Таманцеву на его проекты был обещан солидный грант и предложено развивать его проект совместно с государством. Гарантии были даны в таких высоких кабинетах, что Сергей не усомнился и вложился в «совместный» проект по полной. Хуже того, взял для реализации оного кредит… А государство устранилось, сославшись на «временное» отсутствие в бюджете необходимых средств. И результаты в отношении гранта были внезапно пересмотрены, так как один из участников конкурса обвинил Сергея в незаконном его получении путем дачи взятки.

- Я за три года, проведенных за проволокой, ни одного письма от моих артельщиков не получил, - глухо прозвучал голос Таманцева. - Все разбежались… Кто куда… Нет, понятно: когда артель закрыли и разогнали, им нужно было как-то устраиваться на новых местах, зарабатывать на хлеб, начинать все заново. Я обещал им другую жизнь, а в итоге стал для них не защитой и опорой, но напротив, угрозой, подставой. Я их не виню. Но в вопрос о том, есть ли в человечестве хоть какое-то чувство благодарности, они внесли свою лепту. Как бы то ни было, я их спас от тюрем, от улицы. Дал им профессии, с которыми они могут двигаться дальше даже при том дерьме, которое вышло. Но благодарность в человечестве приказала долго жить. А неблагодарные люди не заслуживают, чтобы их спасали.

- Когда был суд, они приходили! Разве ты не помнишь этого?

- Помню. Тогда еще была надежда. А когда стало ясно, что со мной кончено, что с меня уже ничего не получишь, то все исчезли. И ты, друг мой Юра, с твоим остолопом Станицыным, не исключение!

Эти слова Юрия хуже пощечины ожгли.

- Неправда! - воскликнул он. - И память покойника не оскорбляй! Ты не знаешь, быть может…

- Я все знаю! - Сергей резко поднялся, глаза его теперь смотрели прямо и зло. - О покойниках надо говорить либо хорошо, либо правду! Я предпочитаю второе! Твой Станицын был самоуверенным кретином, который запорол «Ковчег» исключительно по собственной глупости! Скажешь, не так?

И так, и не так… Потупился Юрий. Сам столько раз пытался остановить Станицына, предупреждая, что не тех людей берет он в редакцию, что кончится тем, что слопают они и его, и журнал, и издательство, которое с арестом Сергея в ведение главного редактора перешло… На том и поругались крепко, так, что долгое время Юрий в родную прежде редакцию «Ковчега» носа не казал. И, вот, зашел однажды - очень нужно было один материал в печать протолкнуть. Да не к Станицыну зашел, к Диме Ганину, фоторепортеру и художнику-оформителю. Застал его за коньяком и не сходящимся пасьянсом «Паук» в четыре масти…

- Что за бардак творится в вашей редакции?

- В нашей, Юра, в нашей редакции. А ты ничего не знаешь? - Ганин крутанулся в кресле, оповестил: - Станицына-то поперли!

- Как? Когда?..

- Просто, Юра! Легко и просто! Единым манием начальственной руки! В выходные, пока никого не было, пришли, опечатали кабинет, в понедельник собрали внеочередное и…

- Стоп! То есть и собрание было?

- А как же! Юра, ты что забыл, что у нас демократия и свобода выбора? Все чин чином, кошкин йог! Было собрание!

- И что?..

- Что? А ты маленький, что ли? Конкурирующая-то фирма со всеми предварительно побеседовала! Всех предупредили. Мол, если будете супротив, так мы все равно своего ставленника протащим, а вы тогда себе работу ни в одном издании не найдете. Очень, доложу тебе, незатейливо пояснили!

- И все засунули языки, куда положено, и сдали Станицына… - резюмировал Филаретов, нервно хрустнув длинными пальцами.

- Большинство. И знаешь, в чем самое «ство»? Его же клевреты вчерашние его первые и кинули. Больше других и валили его. Эх… Говорили мы этому старому ослу, что нечего, нечего окружать себя этими так называемыми «молодыми дарованиями». Дарований там пара человек только и было, а так вся радость, что преданно в глаза ему заглядывали! Чемпионат по холуяжу устраивали! Падок, падок Данилыч на это дело всегда был. Хороший мужик, но тут - все что чудило какое! Неужто так необходимо было, чтобы всякая целовала, куда не следует?! Лизала до гланд?! Вот, понабрал этих проститутствующих недоносков на свою и нашу голову! А они ж - холуи! Сдали своего учителя и благодетеля, как стеклотару, и гуртом перед новым айда прыгать, заголя! Ты б видел, какой цирк они тут устроили! Чуть ни в присядку перед ними гарцевали!

- А Станицын?

- А что, Станицын… В больнице Станицын. Сердце прихватило…

- Доехали, значит…

- А слушать надо было, что ему умные люди советовали! - неожиданно зло бросил Дмитрий. - Поражаюсь! Башковитый мужик, а поверил этим педикам! Неужто думал, они за него на рожон полезут?

- А сам-то ты, Дима, руку поднимал, когда вопрос голосовали?.. - осторожно осведомился Филаретов.

- Ты сволочить меня только не пытайся, ладно? - Ганин закурил. - Я на этот журнал десять лет горбатился. И куда мне теперь? На улицу?

- Так ведь журнала теперь не будет…

- Как же! Будет! Табличка-то будет… Табличку они нам сохранят! И пару рубрик родных сохранят! А остальное наполнят своим…

- Фантик, Дима, это не конфета. Тебе охота в этом балагане участвовать?

- А у меня, Юра, бабы мои на шее. Одной дочке машину позарез надо, другая, вот, в Англии учиться хочет!

- У тебя Галка больше тебя в десять раз зарабатывает.

- Ну, не в десять…

- В восемь, хорошо.

- Любишь ты, кошкин йог, чужие деньги считать!

- Так ведь своих нет, что остается?

- Вот, ничьих и не считай! Да, Галка много зарабатывает. Так и тем более, мне моего места терять нельзя! Иначе же меня мои бабы просто слопают! Эх, Юра, ты б знал, что у меня дома творится! Никакой жизни нет. Я для них, кошкин йог, и то, и се! А от них только и слышно…

- «Дурак да дурак»… - криво усмехнулся Филаретов.

- Приблизительно.

- Кто теперь вместо Станицына?

- А ты угадай! - саркастически ухмыльнулся Дмитрий.

- Даже угадывать не хочу! Кто?

- Угадай-угадай! Ты же у нас мастер по угадываниям и пророчествам! Ну! Юрий Викторович! Что говорит твой мрачный оракул?

- Конуров… - выдохнул Филаретов, скрипнув зубами.

- Браво! Слушай, давай бюро пророчеств откроем, а? Галка инвестором будет! Она у меня последнее время, ты знаешь, на всяких пророчествах двинулась! Конкретно! То баба Люся, то мадам Альфонсина, то колдун-экстрасенс Каземир, то еще какой-то черт! Даже в других городах этих шаромыжников находит, кошкин йог! Во всех делах у них совета спрашивает!

- С жиру твоя Галка бесится, - хмуро откликнулся Филаретов. - Значит, эту блаженную каналью посадили на место Станицына… Пропал журнал! Теперь точно пропал…

- Станицын накануне исторического собрания говорил, что с верными создаст другой «Ковчег».

- Ну, это по-нашему. Будет «РК» (С) и «РК» (К). Осколочки, кусочки, дроби… Раз за разом повторяющаяся глупость.

- Да не будет «РК» (С). Ты бы видел, с какой ретивостью вчера эти младохолуи табличку с его двери сбивали и новую приколачивали!

- Слава Богу, что не видел! А Конуров что?

- Уже восседает! С видом таким важным, будто бы он пуп земли!

- И столько же глупым!

- А у него другого не бывает!

Юрий со злостью стукнула кулаком по столу:

- Вот что меня, Дима, убивает! Сколько есть умных и приличных людей и все ни при чем! Все ни у дел! Все - никому и ни на что! А эти - глупцы же! Форменные! Совершенные! Бездари! С диким гонором и уверенностью в собственной праведности! И у них - все! Журналы, студии… Все! И они заправляют - всем!

- Коньячку хочешь?

- Нет, спасибо. Конуров… Господи, да он же глуп, как пробка! Он же несет и пишет такую околесицу, что стыдно читать! Он же смешон!

- Они все смешны! Только сами этого не понимают.

- Конечно, не понимают! Юмор их надменной глупости не свойственен.

- А не надо было твоему Станицыну такого крота под крыло брать! Он же его замом своим сделал! Сам! Осел!

- Федор Данилович всегда был слишком наивен в отношении некоторых людей…

- Особенно тех, кто ему очко лизал! За это и поплатился!

Юрий не ответил. Уткнулся лбом в сомкнутые руки. Думал, переживал сумятицу чувств. Владимира Николаевича Конурова он презирал со всей горячностью своего неспокойного сердца. Презирал за надменное невежество, с которым он говорил о вопросах, в которых не смыслил ни йоты, за лживую елейность его речей, за всегдашнее сознание своей праведности и превосходства. Когда-то Владимир Николаевич работал на телевидении и слыл ярым коммунистом. А в порубежное время вдруг выяснилось, что он - наиправославнейший человек, радетель о Святой Руси… Конуров тогда снял серию программ, посвященных возрождению духовности и Церкви. Половину материалов Владимир Николаевич взял из архива своего покойного друга, разумеется, ни словом о нем не вспомнив. Просто присвоил себе чужую работу. И перевернул в нужную сторону, вырезав то, что не отвечало идейным установкам времени, и добавив идеологически выверенной информации, большей частью, вполне ложной. Филаретов, близко знавший и Конурова и настоящего автора выданных им за свои материалов, этот подлог заметил. Заметил, но не посмел заявить об этом во всеуслышание. В кругах патриотов и в среде простых верующих авторитет Конурова был в ту пору непререкаем, и поверили бы все равно ему, а не Филаретову. Таким образом, ложь осталось неразоблаченной. А Владимир Николаевич продолжал свою деятельность. Он работал на радио, телевидении и в газетах. Безграмотности его суждений можно было при этом лишь удивляться. Создавалось впечатление, что этот радетель за дело Христово никогда в жизни не держал в руках Библии. Лишь сыпал от случая к случаю десятком заученных цитат. Цитаты эти были одни и те же и кочевали из статьи в статью, из передачи в передачу. И произносились они с видом Авраамовой важности…

- Пропал журнал, - опять повторил Юрий. - Жаль Данилыча…

- Нашелся заступник, кошкин йог! - фыркнул Ганин. - Никому больше за последнее время Данилыч не истрепал нервов больше, чем тебе, и ты же еще его защищаешь!

Действительно, если кто и мог иметь обиду на Станицына, то именно Юрий. Он работал с Федором Даниловичем с первых дней, а тот сделал своим замом Конурова. А все же отчаянно жаль его было. И от того более, что даже Ганин, не менее других им облагодетельствованный когда-то, кастил его. Единственно для того, чтобы оправдать собственное предательство…

Так закончило свои дни еще одно любимое детище Таманцева - журнал и издательство. А ведь они могли дождаться его, выжить, если бы не глупость, не предательство, не трусость. Не апатия, наконец… Как ни ненавистны были Юрию чеховские герои, а все чаще вспоминался Иванов. Вспоминался историей об удалом мужике, что на горб свой ношу все больше и больше взваливал, уверенный, что вынесет и ее, и надорвался… Знать, справедливо наставление древнего Оракула, гласящее: «Не бери на себя больше, чем на тебя положено». А Юрий всю жизнь наоборот действовал. Все что тот ивановский мужик. Не соизмерял ноши, наваливал все больше на свои отнюдь не богатырские плечи… Бросался на амбразуру! Поперек течения шел! Упоение в бою было! И куда подевалось все? Укатали Сивку крутые горки…

А в программу, в ту пору еще выходившую, хотя все реже и реже, пачки писем приходили. Филаретов все прочитывал, не досыпая ночами, и старался отвечать, и пытался помогать, где мог. А где, собственно, мог? Чем? Поначалу был жар, было горячее желание работать, вера в то, что можно что-то изменить. Но раз за разом без всякого результата оставались все усилия. И совестно было перед людьми. На телевидении выступать - и ничем, в сущности, не быть в состоянии помочь кому-либо! Пойди объясни… Для людей простых сколь-либо известный человек - почти Бог. Им кажется, что уж у него-то в отличие от простых смертных везде связи есть, ко всем подход. Что он все может. А приходилось их ожидания обманывать… И, хоть ничем не был Юрий виноват, а неизменно таковым себя ощущал. Много-множенько острых шипов скрывает в себе венец общественного деятеля. Высунулся раз, а дальше уж не выпрячься из этого возка по гроб. Изволь, Савраска, дальше тянуть! Хоть изнемоги, а тяни! И готов будь, что спасибо не услышишь, но только еще подхлестывать и понукать станут те, кто ничего везти не собирается. Кто везет, того и погоняют… И загоняют…

Не раз хотелось забросить все и всех. Предаться «обломовщине». Если нельзя принести пользы, то не лучше ли ничего не делать вовсе? Хоть вреда никакого… В иных случаях самый верный путь… Равнодушие пускало ростки в усталой душе. И не хватало ее уже не только на разных просителей, но и на своих же друзей. Вот, и к Станицыну так и не выбрался в больницу. А он, быть может, ждал… Друга… Хоть и расходились во многом, особенно в последние годы, а все-таки столько лет дружбы за плечами было! Каждый день говорил себе Филаретов, что непременно надо съездить к Станицыну, каждый вечер зарекался на другой день навестить, и - откладывал… С чем ехать было? С утешением? Так не мог Юрий утешить! И не навестил друга. А тот - не дождался… И еще худшая тяжесть легла на душу. Не просто больного, а умирающего друга не проведал. Словно предал. Предал вслед за всеми теми шкурниками, что отреклись от него, смекнув, откуда дует ветер. Но так им извинительно. Они шкалами были всегда, хоть бедняга Станицын не понимал этого вполне, доверял им. Но ведь Юрий шакалом не был! И шкурником тоже! Всего-навсего устал… И - предал… Равнодушием предал…

Живого Станицына предали все. Но все пришли - хоронить. И первым - Конуров. Вот, в ком не ночевало стыда… Пришел с видом важным, надменно-скорбным… Дородный, дебелый… Голову гордо держал, свысока посматривал на остальных… А вокруг шакалы крутились. «Мальчики». Которым Станицын путевку в литературу дал. Пригрел в редакции. Возился с ними, как с родными. И у них, отрекшихся от него, тоже хватило совести прийти и изображать скорбь по почившему.

Программа Юрия закрылась год спустя, так и рассеялось, уничтожилось, растащилось наследие Сергея Таманцева, и, когда полтора года спустя он освободился из заключения, возвращаться ему было не к чему. Его друзья и соратники не сумели сберечь ничего из того, что он выстроил. Пожалуй, было ему, за что винить их…

- Что, Юра, молчишь-то? - снова раздался требовательный голос Сергея. - Твоя совесть подсказывает тебе, что я прав?

- Моя совесть подсказывает мне многое, но тебя я не предавал, - отозвался Филаретов. - И Станицын не предавал. Может быть, мы и остолопы, расточили бездарно все, что ты сделал, но мы не иуды…

- Всего лишь рабы неверные и лукавые, ленивые…

- Рабами тебе мы не были, - холодно сказал Юрий. - И если ты считал нас таковыми, то…

- То совесть твоя чиста и спокойна? - Сергей вновь опустился на софу. - Нет, Юра. Тогда я считал вас друзьями… А вы… Едва меня упекли, как мои сироты, бросились каждый заниматься своим, выручать свое, себя, не понимая, спастись можно только сообща, сохраняя то, что мы вместе сделали. Но детям-то извинительно… Но вы! Ты! Когда Станицын журнал с издательством гробил, ты костьми не лег, ты хлопотал о своей программе…

- Он не желал меня слушать! - развел руками Юрий.

- Значит, плохо говорил! Нужно было кричать! Кричать, Юра! А вы все только блеяли…

- Давай кричать сейчас. Спасем хоть что-то.

- Кричи, - усмехнулся Сергей. - А я свою глотку навсегда сорвал… Знаешь, когда из колонии вышел, поехал к матери на могилу. Она заброшенная совсем оказалась. Долго я сидел у нее. Слякотно было… Под ногами, в небе, в душе. А между верхушек берез воронье кружит. Крах-крах… Крах-крах… Сидел я и думал: мы все о Святой Руси грезили, а от нее один погост остается. Грязный погост, на котором всем не хватает места, все теснятся, налезают друг на друга ржавыми оградами. На котором даже могильные цветы воруют! Я там на могилку мальчика-солдата наткнулся, что в Чечне погиб. А на ней табличка: «Пожалуйста, не забирайте цветов с этой могилы. Мой сын погиб за вас». Ты вдумайся в это! Вдумайся! В какой стране еще такая надпись могла появиться? А у нас она могла бы появиться в царской России?! Да никогда! А потом пришли… И стали воевать с живыми и мертвыми… Кладбища разорять, на кладбищах парки и рынки разбивать…

- Кладбищенскими плитами мостить берега…

- Именно! А потом и пошло. И поехало. Теперь и цветов на могиле не оставь. «Мой сын погиб за вас!» Неужели, в самом деле, за них?.. Да и если даже не за них… За кого? За кого стоило бы жизни-то молодые отдавать? За вот этот… погост, на котором нежить бесится, и вороны поют осанну?..

В голосе Таманцева прорезалась жгучая боль, и Юрий понял, что не так уж и изменился его старый друг. Просто пытается изо всех сил рану кровоточащую скрыть, боится развернуть ее, боится, чтобы кто-то до нее дотронулся. И этого Сивку крутые горки укатали. Что делать, если вся жизнь превращается в междометье? В слякоть? И не только личная, а всей страны? Стать циником… Или свихнуться… Броситься в бездну, очертя больную голову, которая стала тяжелее шапки Мономаха.

Не знать, не слышать и не видеть,

Забыться сном, уйти в снега…

Дозволь не разлюбить врага

И брата не возненавидеть!

Только, кажется, выполнить этот волошинский завет не удалось Таманцеву. Возненавидел. И врагов, и братьев… Всех…

- А знаешь ли ты, Сережа, кому принадлежит компания, которая подряд на строительство свалки получила? - если нельзя достучаться до доброго чувства в человеке, то остается одно - обратиться к его ненависти. - Рома Ларцев…

- Рома? - вскинул голову Сергей. - Мусором занялся?! А я, признаться, думал, что он более высокими материями занимается. «Ковчегом» например…

- А он всем занимается. И «Ковчегом», и агрохолдингом на нижегородчине, и самоцветными камушками в Якутии, и…

- И депутатствует?

- В этом созыве нет.

- И кино снимает?

- Если это можно назвать «кином»…

- Ай, трудяга! И как не надорвется! И не подавится… Глот… И, небось, в церковь ходит?

- По праздникам позирует.

- Молодец. А… Вита?

- По праздникам не позирует…

- Я не об этом.

- Знаю.

- Так что же?

- Что ты хочешь знать? - осведомился Юрий.

Таманцев помолчал, затем махнул рукой, улегся на софу и повернулся спиной к Филаретову:

- Ничего не хочу… Уходи, Юра. Не нужно нам было встречаться. Мертвецы не восстают из гробов, и не нужно их тревожить. Прощай.

Юрий направился к двери, но, однако же, решил довести свою попытку до конца:

- А я думаю, что ты все-таки должен знать… Она больна, Серега. И очень тяжело больна.

- Ничего, - отразился от темной стены глухой голос. - При их деньгах, поправят…

- Есть болезнь, которую не поправить никакими деньгами, ты это прекрасно знаешь. Она называется «смерть».

Таманцев не шевельнулся.

- Она умирает, Серега.

- В Германии? В Израиле?..

- И там, и там от нее уже отказались. В России. Прости, я подумал, что это ты должен знать… Прощай. И извини, что потревожил твой прах в твоем склепе…

Сергей больше не проронил ни слова, и Юрий оставил неприютную «берлогу» отшельника. Горько и тяжело было от этой встречи. От вида сломленного человека, бывшего некогда могучим дубом, под кроной которого находили прибежище многие люди, от угрызений растревоженной совести за свою, пусть и невольную, вину перед ним. И что за нелепость такая? Почему всю жизнь и перед всеми он кругом оказывается виноват? Перед Сергеем, перед Станицыным, перед детьми и женой, перед Ариной… И от этой сумятицы горьких чувств еще крепче сделалось одно - стержневое и путеводное - здесь, в Ольховатке, «последний бой»! Рубеж, предел последний! И его нельзя «сдать». Его, во что бы то ни стало, отбить нужно. Не для жителей вообще, не для Правды вообще, но для самого себя, для того, чтобы дальше жить с сознанием, что жизнь не зря прожита, чтобы нестыдно было никому в глаза смотреть, чтобы за все поражения, за все ошибки - единожды оправдаться. Перед самим собой. И вновь ощутить себя не чеховским персонажем, а человеком, делателем правды на земле. Стать самим собой.

 

Елена Семенова,

писатель, исполнительный секретарь РПО им. Императора Александра III

(г. Москва)