Три счастливых дня в Купавне

 

Купавна - это маленький, величиной в шесть соток уголок яблоневого райского сада. Здесь шестьдесят лет тому назад построил садовый домик из вагонных досок и гвоздей мой дед Яков Сергеевич. Мне до сих пор кажется, что если я приеду, меня встретят и он, и моя бабушка Маша. Она посетует на то, что я похудел, и тут же начнет поправлять дело с помощью горячих беляшей и смородинового компота, а потом мы с дедушкой Яшей пойдем заниматься каким-нибудь мужским делом, например, выпрямлять ржавые гвозди…

Здесь время не властно над людьми их смертями и судьбами. Здесь мой дядя Боря поднесет мне рюмочку самогонки, а его жена тетя Кира хрипло загудит, увидев меня: «Ну-у-у, Алешенька приехал!». …

Здесь меня и сейчас ждут три грации - мои тетки Вера, Надежда и Татьяна, и они всегда мне рады. Здесь встретят меня мои младшие двоюродные братья - Митя, Леша, Игорь, и сестра Леночка.

Я редко приезжал в Купавну. О трех таких приездах и пойдет дальше речь.

Первый приезд случился, когда я привез в Купавну двух своих армейских друзей: Ильюшу Михайлова и Сережу Островского. Было это вскоре после смерти бабушки Маши.

От приезда двух молодых мальчиков мои загрустившие тетки как-то внезапно распрямились и ожили, словно немного влюбились.

Мы прекрасно, весело, сыто и пьяно проводили время. Купались в озере, ходили с братом Митей на «грибалку», издевались над Сережей Островским, подговорив теток положить ему побольше душистого узбекского плова, и уверив, что он просто стесняется попросить добавки. Потом до хрипоты спорили с тети Надиным мужем дядей Сережей, который недавно приехал с Кубы, объясняя ему, что кубинский социализм это говно.

Между тем Ильюша Михайлов познакомился с самогонным аппаратом дяди Бори. Он понял, что можно весь день тихо стоять с рюмочкой рядом, время от времени наполняя ее чистым «чемеркесом». У Ильюши уже тогда были небольшие проблемы с алкоголем. Эта страсть его впоследствии сгубила.

Чай попили, булки съели. Но как же нам было хорошо, как хорошо…

Прошел год. Второй приезд - на седьмое ноября. Было холодно и ненастно. Поехали в Купавну только я, мой папа, дядя Боря и моя возлюбленная - Ира Будкина.

Мы сидели в холодной комнате, и пили обжигающий, сладкий, крепкий черный чай.

Потом мы с Ирой собирали из-под первого белого снега маленькие, замерзшие бледно-красные помидоры черри.

- Дурак Серега Островский, что не поехал с нами. Пойдем опять чай пить. - сказал я, высыпая помидорчики в мисочку. Мы снова долго пили горячий черный чай. Затем отец и дядя Боря куда-то предусмотрительно удалились.

- У меня нос сопливый, - прогундосила Ира.

- Сопливый нос - это ужасно романтично! - заметил я, и мы стали целоваться и обниматься.

- Ты смотришь так, словно на тебе эполеты… - прошептала Ира.

- Слушай, мы когда-нибудь будем вместе? - задал ненужный вопрос я.

- Все-таки нет! - испуганно ответила Ира.

В сердце вошла, и осталась там навек, она и сейчас там, ледяная игла. Я и сам понимал, что Ире не выбраться из паутины проблем: муж, ребенок, больной отец…

Тут вернулись папа и дядя Боря. С ними шел сосед дядя Коля, который держал полную литровую банку вина из черноплодной рябины, как выяснилось сладкого и крепкого. Мы попивали винцо, голова оставалась ясной, а ноги не слушались.

Между тем стало темнеть, пора было собираться на станцию.

Пьяненькая Ира получила на память большой букет мелких осенних лиловых хризантем.

Прошло восемь или девять лет. В третий приезд в райские кущи Купавны угодил мой шестилетний сын Ваня. Тетки сошли с ума от любви, в связи с приездом единственного на тот момент внука. Для начала Ванечка съел три отменных румяных снаружи и розовых внутри отбивных. Затем отправился ловить рыбу из обустроенного прямо на участке крохотного черного пруда. Что самое интересное рыба в пруду была: напустил сосед дядя Коля. Через пять минут красный от слез и волнения Ваня уже кричал: «Снимите ее с крючка и отпустите!».

Потом ездили на машине, к друзьям-соседям, попариться в бане. Ходили купаться на озеро. Собирали грибы чернушки. Ловили котов, в частности огромного басовитого серого кота Кэпа. Да мало ли еще находилось веселых занятий для шестилетнего мальчишки.

Я давно уже не был в Купавне. Наверное, лет десять. Давно уже нет на белом свете бабушки, дедушки, толстенькой всеми любимой собачки Бетти, дяди Бори и тети Киры, дяди Сережи. Сгорела от страшной болезни моя жена Анечка. Совсем недавно умерла моя любимая тетя Верочка, красавица, светлый ангел. Только две недели успела порадоваться новорожденной внучке. Мой двоюродный брат Митя уехал навсегда с женой и дочкой в Новую Зеландию. Не стало и моего папы.

Но в этом году я надеюсь выбраться в Купавну… И может быть даже напишу об этом рассказ. Может быть…

 

Как дядя Жора бросал курить

 

Покровское. Рано утром я иду за грибами. Встречаю дядю Жору с пустым лукошком. Дядя Жора - московский дворник. Он вышел на пенсию и перебрался в Покровское, прихватив больную раком жену Злату.

- Ну что, нет грибов…?

- Раньше в Покровском все здоровались. Поклонятся в пояс и скажут: «Здравствуйте!» - сердито замечает Жора, - после завтрака приходите, я буду курить бросать.

Иду будить сына Ваню. Стук в дверь. Пришла соседка Августа с банкой малины, она с утра ходит по ягоды. - «Давай на это самое менять, я знаю, у тебя есть, Анатольич! - «Так ведь муж рассердится» - говорю я, доставая из шкафчика полбутылки водки, настоянной на зверобое.

После утомительных парадных сборов идем к Жоре по росистой крапиве. Августа уже о чем-то поет, обнимая козу и щенка Кубика. Жора, его внуки и Злата уже во дворе. Жора прижимает к груди огромную папиросу, склеенную из картона.

- Ну все, бросил! - говорит Жора с ненавистью, закидывая папиросу подальше в крапиву. - давайте теперь чай с печеньем пить.

-Дядя Жора, а у тебя закурить есть? - невинно спрашиваю я.

-Закурить у меня всегда есть: вдруг мужики придут дрова пилить - Жора неохотно протягивает мне пачку дефицитной «Примы», за ней идти десять километров.

Долго пьем чай с разнокалиберным печеньем. Злата, почти потерявшая чувство времени, рассказывает, как они встречали новый год. «Фантики от конфет мелко-мелко нарезали, и подбрасывали в воздух, будто фейерверк!» - вспоминает она.

Ваня и Жорин внук Сережа деловито строят из деревяшек «усадьбу» - мы только что два раза прочитали вслух «Детство Никиты».

«Мальчики, вот вы уедите, без вас так пусто будет!» - сокрушается Злата.

Я еще не знаю, что мы в Покровском последний раз, папе и маме будет тяжело туда ездить.

А Жора и Злата так и живут в опустевшем селе, и по сей день. Помогай им Бог!

 

Дмитрий Палыч, Капа и другие жители Покровского

 

«Вы знаете, что я больше всего в жизни люблю, - говорила ранним утром наша деревенская соседка Капа моей маме, - когда снимаешь с веревки белье, а оно свежестью пахнет и таволгой». Капа была невероятной чистюлей, а еще пекла очень вкусные яблочные пироги и медовые коврижки. Целый день она хлопотала над чем-то в доме. А вечером выходила с мужем Дмитрием Палычем на прогулку и наблюдала «за вегетацией растений». До того, как в Покровском сгорела школа, Капа работала в ней учительницей природоведения.

Дмитрий Палыч всегда был занят. Он поливал прудовой водой тополя, которые по выражению Есенина «звонко чахли» у околицы. Он возился в саду с пчелами: над маленькими ульями возвышались огромные, гудящие насекомыми старые липы. Еще Дмитрий Палыч косил лужайку перед домом, убирал траву, которую, как и мед, менял на молоко у рыжего алкоголика Павлова, содержавшего помимо жены и трех рыжих красавцев сыновей, еще и рыжую корову и рыжую холеную кошку. Кошке давали сливки и пенки.

Днем Дмитрий Палыч писал заметки фенолога для газеты «Костромская правда». Он числился метеорологом и каждый день снимал какие-то показатели с метеоприбора, спрятанного в белый куб внизу, под горой, на берегу речки Сендеги.

Дмитрий Палыч любил ходить по деревне и следить за порядком:

- Не так косишь!

- Не так пилишь!

- Не так строгаешь!

- Не так вешаешь!

- Не так колешь!

- Вот так-тО надо, - показывал он, упирая на букву «О».

За это его прозвали «прожектором перестройки». У Дмитрия Палыча имелся родственник, младший брат - Сергей Палыч. Непутевый, зато рыбак. Чуть что, Сергей Палыч брал длинную удочку и уходил на весь день на Сендегу. Ловил долго и много.

С братом Дмитрий Палыч почти не общался. Не до того, - гляди, пчелиный рой улетит.

Но случилась беда. От какой-то загадочной болезни за неделю сгорела Капа. Дети забрали почерневшего от горя Дмитрия Палыча к себе в райцентр Островское. Говорят, пылинки с него сдували. Еще бы, ведь на пенсию ветерана войны и кавалера многих орденов Дмитрия Палыча жила чуть ли не вся семья.

Пчелы перемерли, а дом под липами купила костромская актриса, поселилась там с дочкой Викой и молодым мужем-художником, которого лечили от алкоголизма. Успешно, кстати лечили, в Покровском за бутылкой не сбегаешь.

 

Как дядя Жора бросал курить

 

Покровское. Рано утром я иду за грибами. Встречаю дядю Жору с пустым лукошком. Дядя Жора - московский дворник. Он вышел на пенсию и перебрался в Покровское, прихватив больную раком жену Злату.

- Ну что, нет грибов…?

- Раньше в Покровском все здоровались. Поклонятся в пояс и скажут: «Здравствуйте!» - сердито замечает Жора, - после завтрака приходите, я буду курить бросать.

Иду будить сына Ваню. Стук в дверь. Пришла соседка Августа с банкой малины, она с утра ходит по ягоды. - «Давай на это самое менять, я знаю, у тебя есть, Анатольич! - «Так ведь муж рассердится» - говорю я, доставая из шкафчика полбутылки водки, настоянной на зверобое.

После утомительных парадных сборов идем к Жоре по росистой крапиве. Августа уже о чем-то поет, обнимая козу и щенка Кубика. Жора, его внуки и Злата уже во дворе. Жора прижимает к груди огромную папиросу, склеенную из картона.

- Ну все, бросил! - говорит Жора с ненавистью, закидывая папиросу подальше в крапиву. - давайте теперь чай с печеньем пить.

-Дядя Жора, а у тебя закурить есть? - невинно спрашиваю я.

-Закурить у меня всегда есть: вдруг мужики придут дрова пилить - Жора неохотно протягивает мне пачку дефицитной «Примы», за ней идти десять километров.

Долго пьем чай с разнокалиберным печеньем. Злата, почти потерявшая чувство времени, рассказывает, как они встречали новый год. «Фантики от конфет мелко-мелко нарезали, и подбрасывали в воздух, будто фейерверк!» - вспоминает она.

Ваня и Жорин внук Сережа деловито строят из деревяшек «усадьбу» - мы только что два раза прочитали вслух «Детство Никиты».

«Мальчики, вот вы уедите, без вас так пусто будет!» - сокрушается Злата.

Я еще не знаю, что мы в Покровском последний раз, папе и маме будет тяжело туда ездить.

А Жора и Злата так и живут в опустевшем селе, и по сей день. Помогай им Бог!

 

Алексей Зверев,

писатель, театровед, иконописец

(г. Москва)