Еще летом давний знакомый пригласил меня в музыкальный театр им. Станиславского, послушать оперу Винченцо Беллини «Норма». Несколько раз он звонил и извинялся, переносил на следующий раз. Я не расстраивалась, потому что знала: когда будет возможность, этот господин исполнить данное обещание. Господин этот знал нашу семью много-много лет, и с третьего класса, со своей супругой водил меня в Большой театр, на балеты. А однажды, при нем проговорилась о желании пойти в театр, на оперу Винченцо Беллини «Норма». Прошло несколько лет с той поры, и когда Норма вновь вернулась на московские подмостки, этот господин исполнил обещание.

Историю Нормы я смутно знала, потому что давно-давно по телеканалу Культура показывали запись этой оперы, в которой Норму пела Монсеррат Кабалье. Тогда в душу мне заронилась красивейшая, какая-то неземная музыка. С той поры мечта услышать эту музыку наяву жила глубоко в душе.

Судьба определила мне крестную, любившую и классическую Музыку, и оперу. Когда я вступила во взрослую жизнь, она стала знакомить и приучать меня к опере. И тогда, когда по Культуре должны были показывать «Норму», крестная по телефону рассказала и историю Нормы и поведала о жизни композитора.

Винченцо Беллини был сыном музыканта – органиста и пианиста Якопо Беллини. Отец сам учил наследника музыки. Быть может, юноша стал бы вторым органистом и хорошим учителем музыки, не случись неожиданное. Главой той провинции стал герцога Стефано Нотабарто. Беллини-старший обратился к нему с прошением помочь юному музыканту поступить в музыкальное училище. Просьбу исполнила супруга его - герцогиня Нотабарто, которая хорошо разбиралась и в музыке, и в литературе. Отрока прослушали ученные и музыканты и определили в училище с назначением стипендии, которую Винченцо в благодарность отдавал городу. Он учился в Неаполе и своим прилежанием, первыми этюдами заслужил уважение и дружбу Антонио Дзингарелли. В годы ученичества Винченцо написал первую оперу «Адельсн и Сальвини». Убедившись, что юный Беллини прилежно учится и получает стипендию, герцог Нотабарто позволил юноше продолжить обучение в Неаполе. Одаренный молодой человек и в Неапольском училище был одним из учеников, которого Никол Дзингарелли приглашал к себе в дом, заниматься. У него была единственная дочь, образованная и прекрасно владеющая фортепиано. Они нашли общий интерес. Винченцо чаще и чаще бывал в доме учителя.. Они долго встречались с Мадленой Фумароли, родители не мешали им. Но, когда Винченцо попросил у них руку и сердце дочери, они отказали. Вестимо, что это ненадолго сбило занятия, но Дзингарелли понимал, что скорбь и обида развеется легко в учебе. Через год в театре Сан-Карло была поставлена опера «Бьянка и Фернандо». Ее успех дошел до Ла Скала, и театр закал молодому композитору оперу. В следующем году этот же театр представил слушателем еще одну оперу Беллини, «Чужестранка», «Заира». Она чем-то не понравилась ценителям оперы.

Молодой композитор жил между Миланом и Парижем. Винченцо был знаком со многими композиторами Европы, которые приклонялись перед даром создавать прекрасную мелодию. Он много читал и старинных романов, и поэм, и современных ему авторов. К нему присылали свои пьесы молодые драматурги. Композитор читал вслух их либретто. Он обращал внимание на сюжет; если сюжет романа ли, пьесы ли, либретто ли композитора увлекал, он перечитывал это в лицах. Затем нараспев, прислушиваясь к мелодике стиха. Потом искал мелодию каждого персонажа. Затем все сам играл, пел. Если ему что-то не нравилось, все рвалось на мелкие клочки, выбрасывалось, и вновь читалось. Композитор перечитывал пьесу по много раз, пока не подбирал идеальную музыку для героев этой истории. Одному Богу известно, сколько раз композитор переписывал, то есть начинал с чистого листа. Как свидетельствуют друзья, Винченцо писал не больше одной оперы в год.

Только личная жизнь композитора не задалась, он влюбляется в прекрасных женщин, сердце его пленяется то одной, то другой. От одной «неравной» любви он так и не смог «оправиться» сердечно. Она была старше Винченцо почти на тридцать лет. У него, и в Париже, и в Милане, и в других городах были друзья, с которыми он искал «утешение» в вине. Быть может он, как многие одаренные люди, дышал, любил, жил, когда создавал оперы, музыку, жил в кругу друзей, любил веселье… Или же не мог оставаться наедине с самим собой после расставания с дорогой сердцу женщиной; никто не знает. Композитор умер от разрушения печени, в 34 года.

Винченцо Беллини создал много замечательных опер, но история о вечной любви и привязанности женщины и мужчины, и о жертвенности ради любви, жертвенности и верности одному человеку – «Норма» - была написана по трагедии французского современника композитора, писателя Александра Суме «Норма, или детоубийство». Винченцо увидел в этом романе неисчерпаемую любовь и слепую ревность мудрой, красивой, смелой, заботливой матери и дочери вождя Галлов. Галлы - народ, живший на территории будущих государств - Франции, Германии, Австрии, Швейцарии, Бельгии. Они были язычниками. Чаще всего капища – святилища устраивались дубравах и лесах, на полянах, вокруг громадного камня, порой в виде человеческой фигуры – истукана. Рядом размещался алтарь, на котором приносились жертвы. Жрицы – служительницы этих капищ, были уважаемыми, неприкосновенными женщинами. Они служили в присутствии Друидов, стальные члены общины стояли поодаль. Вестимо, Друиды – мудрые старейшины общины, по каким-то законам, выбирали жриц и служанок, которых мужчины не имели право касаться. Может, девушек как-то, особо воспитывали, учили истории своей общины, пересказывали предания жизни старейших, учили читать звездное небо, учили приметам для того, чтобы они могли «сочинять» предсказании. Наверно, если юную девушку семья отдавала в служительницы капищ, ей строили отдельное жилище. И Норма жила отдельно от отца.

В то время римляне подступили к одному из поселений Галлов, и несколько лет осаждали его. Галлы держали крепкую оборону. Верховная жрица имела двух детей четырех и пяти лет. Никому не было известно о том. Одна только служанка знала, что они от проконсула Рима. В последнее время он реже стал проводить с ней ночи, оправдываясь делами по службе. И как-то раз, ночью, к ней пришла прислужница капища, прося жрицу отпустить ее с одним Римлянином. Жрица готова была ее благословить на побег, измену, и в эту минуту пришел он. Проконсул Римской Империи. Своим признанием он доводит Норму до неистовства. Теперь по ночам Верховная Жрица Галлов мучится ревностью и ненавистью и к любимому и безвинным детям, которые, порой, пугаются матери. Она же, не замечая расстроенных и утомленных детей, ищет способ отмщения. И в одну из ночей едва не лишает их жизни, вспомнив, что они отпрыски любовника, но в последний момент, замахнувшись кинжалом на детей, отбрасывает его и плачет.

А молодая прислужница капища, встречаясь с любимым – римским консулом, уговаривает его вернуться к жрице Норме. Он просит ее бежать с ним, в Рим, где она может стать свободной римлянкой и зажить счастливо с ним. Адальджиза приходит к жрице. Она просить не только ее отпустить, но и отдать ей детей; в Римской империи они станут свободными гражданами. Верховная Жрица позорит и выгоняет Адальджизу.

В священном лесу, в капище, Норма извещает Друидов, что настал час драться. Римляне, в своем стане, готовят вылазку, чтобы похитить молодую Адальджизу.

В этот час в капище прибегает один из жителей и объявляет, что римляне осквернили священное место, пытаясь похитить молодую прислужницу Адальджизу. Друиды вместе с верховной жрицей приходят туда, и она в разбойнике узнает своего Поллиона. Он – враг – предатель. Верховная жрица друидов Норма сказала, что Высшие Духи «велят» оставит их вдвоем…

Когда жрица остается с любимым, к ней вновь вернулись прежние чувства.

Она сулит ему жизнь и свободу, если он отречется от Адальджизы. Но римский проконсул говорит, что любит девушку. Норма побледнела, окинув его горящим взглядом, и кликнула Друидов. Все собрались, и она повелела развести огонь. Все ждали, что жрица велит повести Римского проконсула на костер, но верховная жрица спокойно заговорила, сознавшись в своем деянии. Все замерли. Пламя костра стало разгораться. Норма спокойно рассказывала свою историю любви, на какие хитрости шла, чтобы отвезти от Поллиона подозрения, как пускала в дом, как прятала детей от всех. Да, у нее сын и дочь от Римлянина. И она поручает их Адальджизе. Огонь разгорается. В его красных всполохах светилось красивое и одержимое лицо Нормы. Она поручает Оровезу своих детей и направляется на костер... Поллион следует за ней, в пылающий костер.

 

***

В те дни еще осень с зимой спорили, не хотели дружно жить. В благолепии стояли скверы, парки, сады в золотых, багряных и разноцветных полушалках. Можно было идти в пальто. Когда меня приглашают в академические театры, мне представляется прошлые столетье, когда в театр нельзя было пойти в примитивном обычном «платье», ибо это храм Музыки и Драмы. Люди вступают в вечный, совершенный и возвышенный мир Искусства и Красоты, где живет и отдыхает Душа. В эти театры, с 16-го века, люди одевались красиво и изящно, чтобы не опорочить муз и Духов вдохновения.

Мой выбор пал на бархатный костюм, темно-вишневого цвета, с расклешенной, длинной юбкой и кофтой с расклешенными от локтя рукавами. К положенному часу я уже знала, многое о режиссере-постановщике спектакля. Оперу в театре Станиславского поставил театральный режиссер Адольф Шапиро. Он, будучи студентом театрального института, набрал артистов и поставил спектакль по пьесе М. Шатрова «Глеб Космачев» и спектакль «Увидеть вовремя» по пьесе Л. Зорина. Долгие годы служил в рижском ТЮЗе.

Затем его приглашала различные театры России. Первый оперный спектакль Адольф Шапиро поставил, как я знала, около двадцати лет тому назад. Это была опера Г. Доницетти «Лучия де Ламермур».

В театр лучше выезжать загодя, часа за полтора, иначе будешь бежать, спешить, не успеешь понять, что вошел в иной мир, в котором более возвышенные понятия, время идет как-то по-другому, ты поднимаешься над суетой. Но это невозможно, если ты не ведешь сам автомобиль. Возле театра им. Станиславского нет пятиминутной остановки, чтобы «маломобильный» человек мог выйти из авто и пересесть в свое «кресло». Для нас мой спутник заранее заказал место в подземном гараже. Стражники неприветливые, в пятнистых душегрейках, с недовольством нас пропустили. Многоярусная стоянка машин - мрачное и грозное место, которое хочется поскорее покинуть. Едва мы спустились на третий этаж стоянки нам позвонил помощник… едва мы нашли место для автомобиля, как подошел статный молодой человек, с приятным лицом, густыми, темно-каштановыми волосам, аккуратно зачесанными назад. Он помог нам. На лифте поднял в театр и провел в гардероб. Просторное помещение, длинные скамьи с мягкими сидушками… Публика неспешно приходила. Люди были разного возраста и разных сословий. Люди были хорошо и скромно одеты. Пожилые - одеты со вкусом. Молодые – в модные, вечерние наряды. Барышни - в выходных, светлых, но неуместных в это зимнее время крепдешиновых платьях.

Мне фойе это по сердцу, ибо напоминают дом одной нашей знакомой в Петербурге. Синие стены с белыми полуколоннами изысканны и сдержаны. Одно фойе о другого отделено полукруглым, снежно-белым альковом; арки-альковы поднимают потолок и как бы множат фойе. Они сияют, подобно самому чистому мрамору в свете, в лучах хрустальных люстр, которые переливаются всеми цветами. Их, наверное, десяток, или побольше. Но в одном из буфетов другие светильники из бронзы. Мы зашли в буфет, так отделенный от фойе белой аркадой. Он довольно просторный, зеленовато-серого тона. Небольшие столики с белыми скатертями стояли просторно. Мой спутник пожелал выпить рюмочку коньяка с бутербродом и черный кофе с пирожным Эклером. Это пирожное, в далеком детстве, было самым желанным гостинцем. Они были в доме Звукозаписи, где отец часто записывался и, как режиссер, ставил спектакли. Тогда эти пирожные казались мне необычайными, особенно с растворимым кофе, что было в консервных банках, с желтой обверткой с нарисованными кофейными зернами. Тогда, в детстве, то кофе было самым вкусным.

Прозвучал первый звонок, и подошел провожатый.

В этом театре есть с левой стороны, если встать в партере, лицом к сцене, четвертая от оркестровой ямы ложа. Она ровная, без ступеней. В эту ложу мы и вошли… Мы были в ней одни. Это напоминало старинные времена, но для полного представления – ощущение не доставало весомой детали - перегородок, или штор между ложами.

Зал этого театра я люблю немного по-другому, нежели Большой Театр. В нем теплее, уютнее. Мой спутник показал пару своих знакомых, и мы успели причитать первый акт.

Люстра и светильники в ложах в форме круглых, плоских плафонов. Красота зала в сочетании синих стен и белых колон. Бельэтаж приподнят над партером, наверно, на полметра.

Незаметно погас верхний плафон. Свет поднимался из оркестра Мне были видны контрабасы, виолончели и ударники; в душе блеснула радость, что в театре соблюдают традиции: музыканты играют в смокингах, барышни в черных платьях. Когда публика приветствовала дирижера, оркестр, вдруг, будто спина рыбы - кита, медленно вознесся. Он оказался почти в партере. Высокий, стройный дирижер – Кристиан Кнапп, в черной, свободной «косоворотке», застегнутой на все пуговицы. Почему-то такое представление оркестра напомнило театр графа Шереметьева. Сама не понимаю, почему?

С первых же фраз грозных и в то же время величественных фраз, воображение перенесло, мня в холмистый, лесной край, где-то посредине Европы, с разбросанными селеньями – каменно-глиняными домишками, с деревянными укрепленьями и капищами - земля Галлов. Они в полотняных рубахах, подпоясанных кожаными поясами, а женщины длинных, домотканых, платьях, тоже с плетенными красивыми поясами, в броднях - кожаные бахилы с завязками, с простыми украшениями. Друиды – мудрецы в каких-то, особых шапках, а жрицы в светлых, как-то особенно расшитых платьях, подпоясаны яркими кушаками, может, в мирской жизни, волосы собраны, а во время обрядов – распущены. В музыке явственней слышится тревога, беспокойство, даже страх.

Прекрасный занавес разошелся, предстал протоптанный лес (художник постановщик и художник по костюмам – Мария Трегубова). Могучие стволы деревьев, которые со стороны (задник) омывают последние, солнечные лучи. В чаще пробегают две – три косули. (Это и полыхающий костер жертвенника в последнем действии - художник по свету Иван Виноградов. Видео – художник Илья Старилов и Иван Виноградов). Вдаль уходила колея, там видны были всполохи, в легком тумане заката, пробегали пятнистые олени. Может это как-то и оживляет спектакль, но мне это мешало… дисгармонией с декорацией, портящей впечатление.

Мрачная, но спокойная музыка, в которой как бы издалека наплывает тревога и предчувствие беды. И медленно, со всех сторон, выходят люди…. Все в длиннополых, прямых пальто с погонами, подвязанных поясами, наверно, в классических, из плотного штапеля, костюмах, белых сорочках и галстуках, как носили в 70-х годах прошлого века, серых, кожаных перчатках и шляпах, а женщины - в серых юбках и белых блузках, воины-друиды в пятнистой, серой современной военной форме, в касках - грибах, обтянутых материей, грубых ботинках со шнуровкой, многие с автоматами. Неприязненное чувство внезапно объяло меня и неприятно покоробило. Перевела взор на оркестровую яму, и все вернулось в свое время – в первый век до нашей эры. Для меня изумлением был образ Оровеза (бас Феликс Кудрявцев) - правителя галлов; и, как я поняла, отца Нормы, равно как и солдата, прошедшего много войн. О давних и тяжелых ранах зрители, равно как и я, поняли, потому что его вывезли в кресле. Немного грубоватый «мазок», указывающий на нынешнее время.

Пели чисто, весь зал заполнился мощными, мужественными голосами. Они собрались, чтобы узнать у Высших Сил, как вести себя дальше? чувствовалось в голосах неисчерпаемая сила духа, и непоколебимость, что под сильными ветрами и бурями гнутся, но их не сломить. Многоголосный хор, звучал подобно единому голосу, ожидая «наставлений» Высших сил. В музыке для меня звучала миролюбивая и нерушимая мощь, давно Галлы слились, превратились в непробивной щит. Они готовы и хотят драться с захватчиками, но не решаются вступать в бой, пока верховная жрица Норма не попросит у высших разрешение и благословение на это. Они - правитель, и старший Друид, и предводитель войска, и к тому же отец Нормы, просят, нетерпеливо тормошат жрицу обратиться к Высшим Силам. Норма, над сценой висит длинный, черный, монитор, где дается перевод. Придумка прекрасная, только для тех, кто в партере и на балконе, из нашей, четвертой, ложи, было видно лишь треть, если пригнуться.

Появилась жрица Норма, незаметно, пройдя меж Галлов в серых пальто - шинелях, в летучем, сером одеянии, без каких-либо украшений, лишь долгополый плащ – накидка с алой подкладкой, без венца, и без каких-то амулетов. И без ветви Омелы. (Это одна разновидность мха, только ветви немного длиннее, а цветы нежно розового цвета, как шарики, она зацветала в начале весны.) Мне было несколько странно; ведь Галлы были язычники.

В стати Нормы я чувствовала и властность, и величие, и что-то печальное. В голосе звучала властность. И мне показалась она суровой. Непонятно, как можно за какие-то мгновения отрешиться от суеты земной, от грубых разговоров, споров и обратить эти помыслы, чувства в нежные мольбы. Все галлы с Друидами столпились вокруг нее, вокруг громадного пня-алтаря. Весьма элегантно Друиды поддержали ее за руки. Мне чуть взгрустнулось, что не было в руках у Нормы никакой ветви. В эти секунды вспомнила, что это все условно. Я, даже с сожалением, отвела от сцены глаза… зазвучала одна из самых проникновеннейших, грустных и возвышенных арий.

При первых фразах верховной жрицы Нормы (Хиблы Герзмавы) у меня стало, будто цветок, раскрываться душа. Печально и легко. Я не понимала дословно, о чем эта молитва, думаю, она и о помощи, о мудрости, и о красоте и неповторимости этого мира и о своих скорбях. Каким-то образом, в эти минуты, для меня Норма превращается в другого, прекрасного человека. Хибла для меня смягчила, преобразила ее нрав. Через несколько секунд, как завершилась ария, вернулась вся серость. А Норма вновь влезла «личину» властной и бесчувственной жрицы. Немного сложно мне было разбираться, кто среди готов был главным; одни были в длинных, серых плащах, шляпах и перчатках, другие в современном военном обмундировании, но благодаря заранее прочитанному либретто, все же разобралась.

Для меня были совершено не ясны отношение вождя – Оровезо и Нормы; в романе они - отец и дочь. В опере они жили розно - каждый своим домом. Кроме служанки, никто не знал, что у нее дети. Может ли это означать, что во II, IV-го века н.э, когда Римская Империя приняла Христианство и стало распространять его по всей Европе, у Галлов запрещалось мужчинам входить в дом Жриц?

Норма прятала детей. Может быть, это сделало ее столь беспощадной к ним. Неожиданно ее характер мне раскрылся, именно в этой постановке, именно через Хиблу Герзмаву, когда ночью, ожидая любимого, она исходит яростью, ненавистью, местью из-за подозрений. И в этой откровенно – драматической сцене, именно в театре, именно, благодаря таланту Хибла голосом передала клубок призрения, ненависти ко всем людям, она самолюбивая медуза, которая погубит, растерзает всех ради своего счастья. В эти минуты, когда она была одержима местью своему любовнику через детей, мне, как женщине, ее Норма была ненавистна. По мизансцене Норма почти ничего не делала; в своей хижине ждала любимого, а дети спали на лежанке, и проснулись, заплакали. На плач прибежала служанка, забрала детей, после этого Норма приходит в себя…

…музыка продолжает играть, продолжается первый акт, Норма догадалась, что Поллион изменил ей. На этом вторая картина завершилась, смена картин - декорации. Она должна нас – зрителей перенести в другое место, рассказать о настроении другого героя, о мыслях, о мечтах, или нарисовать уголок, где находится в эту минуту горой, или героиня, или подвести к этой встрече. И прекрасная музыка Винченцо Беллини. Может быть, некоторых зрителей, как и меня, это отвлекало и разрушало размеренность действия.

Вместо занавеса опускается серая, во всю ширину сцены, кисея, освещается сцена вертикальными софитами - рабочие сцены положили аккуратный «полуобрубленный» ствол; в том же лесу на той же самой «тропе», проходило свидание влюбленных – обрубленный ствол валялся, и светила луна. Почему-то мне эти усеченные деревья напоминали что-то совецкое, простите за откровенность, но ни лес Галлов.

И мне ясно, зачем и художник – декоратор, и художник по костюмам облачили героев в такие платья. Но что западет в память, в сердце молодых людей и отроков, которые впервые пришли в оперу?

Положительный герой для начинающих меломанов один - Адальджиза. Хочется верить, что она сподвигла молодую публику к светлому и серьезному размышлению.

С первого ее появления и с первых фраз, я поняла, что это Адальджиза - нежная, доверчива девушка, прислужница в храме. Но ее облик отдаленно напоминал мне слушательниц гимназий начало 19-го века; опрятно одета, в белоснежной блузе, тщательно отутюженной с накрахмаленными манжетами и воротником в длинной, немного расклешенной, серой юбке, сапожках на небольшом каблуке, а волосы красивые, рыжие, густые. Меня это смутило; лес, пустоши, поляны, капища с огненными жертвенниками, огниво, маслинные светильники, сажа, всякие травы для окуриванья, пыль, прислужницы все готовят, собирают, прибирают в капище после службы… Она не может стрелять из лука, лазить по деревьям (к обрядам все готовили женщины), и помогать жрицам… И еще селение на осадном положении... мне сложно было принять «смесь» язычества и модернизма. Может, если бы она вышла в каком-то трикотажном, разноцветном платье у меня бы другое впечатление. И жалость наполняло мое сердце, когда Адальджиза в священном лесу как бы каялась и просила помощи у богини, мне казалось, она была растеряна, и при этом в голосе слезы.

Голос у Полины Шароваровой красивый и сильный, и подчиняется ей. А смотреть на сцену было тоскливо, ибо она по моему представлению разнилась с миром Галлов. И я думаю, что и артистам было сложно и петь, и играть. Захотел режиссер «взболтать», перемешать все эпохи. Перемешал.

В какие-то секунды это все представлялась борьбой двух сект, и становилось невыносимо страшно.

Не верилось, что режиссер – постановщик «вывернул» все ради юного поколения. Вполне возможно… но опера не о войне, а о любви, эгоизме, жертвенности, призрении и смирении. Это все показано во взаимоотношении трех человек. Больше ничего. Только эта трагедия ясная, благодаря музыке Винченцо Беллини.

Они встретились на опушке расцветающего под луной леса. Но перед нами, зрителями, все тот же, «усеченный» застывший лес. Его озаряла полная луна - молочный софит, мягко осветил часть сцены, землю окутала ночь. Прогуливались два военных. Меня чуть – чуть покоробило при появлении двух товарищей - римлян. Все было прекрасно, друзья вольно гуляли, разговаривали о дружбе, о чувствах, о верности; Поллион - проконсул Рима рассказывал своему другу – Флавию (Михаил Бесонов) и товарищу про Адальджизу. Молодой вокалист – артист, а голосом хорошо владеет и собой. Во время их дуэта мне пришла мысль: если Поллион свободно пробирается в селенье галлов, то и другие тоже ходят, и может Флавий бывал там и видел, даже встречался с Адальджизой, может, я не права, но ожидала услышать в его голосе легкомысленное сожаление, но не услышала. Возможно, что и Флавий шел на свое свидания.

А свидание Адальджизы с Поллионом мне представлялось более теплым, более сердечным со стороны римского проконсула. Мне казалось, что при встрече с прекрасной девушкой проконсул изменяется; в нем пробуждаются добрые и светлые помыслы и чувства; пусть на те десять минуту, что длится их свидание, но он меняется, влюбленный человек становится мягче, отзывчивей. А Поллион Владимира Дмитряка как был военный начальник - чиновник, так и остается. В эти минуты, душа Адальджизы цветет в облаках… влюбленная девушка.

И я ждала «красивого уголка» в лесу, или за «околицей» селение Галлов, ведь все происходит весною, все распускается, цветет. Но может, режиссер хотел показать, что Поллион, просто был очарован молодой галлийкой… Светло и счастливо ей было с ним. Слушать было одно удовольствие, а смотреть… И казалось, что священный лес Галлов Весна обошла стороной; стояли нагие стволы, голая земля. Конечно, у публики было свое преставление о весеннем лесу.

Этот спектакль для меня был, подобно любимой книжке с незнакомыми, неподходящими картинками. Главное, по моему разумению, то, что религия Галлов – религия людей, живших в природе. Мне, как-то, непривычно было объединять «окружающий мир»« с миром древних Галлов.

В третьей картине у Нормы дома совершается непоправимое: Норма узнает об измене любимого. Вернее, во дворе ее дома, был какой-то палисадник, напоминающий двор пятиэтажного дома, наверно, 30-х, 40-х годов прошлого века… клумбу - не клумбу, песочницу – не песочницу обозначала громадная вязаная половица, которой застелили треть сцены. Была скамья и везде расставленные «оловянные солдатики» - «красноармейцы» в метр высоты. По бокам сцены «росли» большие елки… На заднем плане косогор, дорога, одна – две легковые машины. Четырех-пятиэтажный дом, а вокруг елки и ели; по сторонам – двух – трехметровые. Это все менялось за кисейным занавесом.

На скамейке сидела, в четверть оборота к залу Хибла Герзмава, безучастно наблюдая за рабочими, и они не обращали на нее внимание. Музыка звучала, но для меня, как для зрителя, музыка оказалась фоном. Это я поняла в антракте; отвлекала чрезвычайно от музыки вся суета мира. Норма - мать наблюдает за играющими детьми и просит служанку увести их, ибо они напоминают счастье; она сама не понимает, как лучше… в эти минуты услышала какую-то нежность, неуверенность.

Голос звучал нежно, моляще, Норма просила служанку увести детей, обнимая их… наверно в голосе чувствовались слезы. Мне сложно было, потому что Норма сидела на скамейке, а ребятишки играли, бегали. Она откровенно разговаривала со служанкой, просила увести, а сама сидела здесь вполуоборот на скамейке. В голосе я улавливала и призрение к нему.

Голос красивый, переливчатый, не жесткий, похож, если попытаться, сравнить его с камнями, скорее на сапфир (плотный и густой), и он поплотнее, нежели у Хиблы Герзмавы. Он переливается, меняет оттенки. И у Адальджизы мягкий, прозрачный голос. Я, как слушатель, невольно настораживаюсь, ожидая рокового слова – имени. Как красивы они, по очереди поют. Это иная Норма… нежная, чуткая, мягкая, заботливая, как мать. Сложить с нее возложенные обеты…

Как замечательно звучали их голоса…. Может в истинной любви пропадает возраст. А я насторожилась, предвкушая гнев, хорошо зная продолжение. Появляется их возлюбленный. Норма настораживается, слыша ответ Адальджизы. А когда вбегает Поллион каменеет. Несколько неожиданным показалось мня поведение Нормы потому. что в 3–2-ом веках до нашей эры было несколько другое воспитание, нежели в средние века, они не скрывали своих чувств. Должна напомнить, что это происходит в то время. Поллион, в присутствии Нормы, признается честно, с жаром, что одну ее любит…. Голос у него сильный, настойчивый, убедительный. Адальджиза стояла растеряно, оглушенная девушка, не помнимая, что, происходит. Вообще, на сцене никто не бегал, не крушили, не ломали ничего, а буря бушевала страшная.

Норма обличала, корила Поллиона, с достоинством стояла и разила обоих, как стрелами, горькой правдой, обличая любимого спокойно… даже величественно. Она почти стояла на одном месте, а ее гнев, словно хлестал Поллиона по лицу. Норма презирала, жгла его, рассказывая девушке праву о нем. Адальджиза застыла. Поллион в ту же минуту как бы размышляет про себя о своих терзаньях, кои мучительней телесных страданий…. Норма объясняла, бесстрастно, что он и ее обманет. Мне казалась, что она обратилась в беспощадную дикую, мудрую кошку.

Когда Поллион убежал в растерянности, Норма и Адальджизу, каждая страдая о своем, пели дуэт…

В нем не звучало ни нотки злобы, ненависти… мне слышалась высокая печаль. Эти чувства, мысли каждой и похожие, и разные… И любовь у них разная. И занавес.

В антракте, две трети публики покинули зал. Мы остались в ложе, делились впечатлениями. Мое внимание привлекла темно-русая барышня, аккуратно причесанная, с массивным прямоугольным кулоном на кожаном шнурке. Она спокойно сидела, наблюдая за публикой, не изучая либретто, не торкая свой телефон, она, просто сидела и спокойно наблюдала за людьми. Мне показалась, что она пришла просто послушать музыку. Наверно, она по-своему любит музыку и решила провести время, слушая ее. И в партере было достаточно молодых людей. Наблюдая за ними, думала: они пришли послушать, или посмотреть, как вывернули сюжет? Или познакомиться с Нормой? И как они примут конец истории? что поймут?

И второй акт начался тоже в священной роще, друиды спрашивают высшие Силы, начинать им наступление или нет. Ох, сколь красиво звучат голоса у Беллини… невольно объемлет торжественно - трепетное чувство. Огромный, зрительный зал будто умножал голоса. Когда люди оказываются на войне, на «пороге» жизни и смерти - Вечности, вспоминают о создателе, почему так? Я не могу на это ответить, и все надеются на Прощение. Про Норму не знаю.

Адальджиза еще не была обременена подобными вопросами. Она, как заметила выше, была влюблена и вдохновлена при свидании. В ее голосе смешались и любовь, и радость, и беспечность. В роще, возле капища, она искала в самой себе ответа-разъяснения, предчувствуя, что-то непростительное в этом. Я отводила от сцены взор, и все в моей душе вставало на свои «места»; Адальджиза любила Поллиона, относилась к нему, как к прекрасному, благородному человеку, как к солнцу, и не способна была принять его ветрености. Адальджиза искренне любила Поллиона, это слышалось в ее голосе.

И она пришла к Норме, домой, следующей ночью. Адальджиза была истерзана. Ничего в одежде девушки не поменялась, а она была замаянной.

В этот раз в темноте происходила смена декораций. Когда сцена осветилась, у меня душа пожухла: посреди сцены, в четверть поворота, стояла большая комната, наверно, в шесть шагов длинны и ширины. Двух стен у нее не было. Крыша треугольная, алая, напоминающая пламя огня. На полу, у изножья выделанная. шкура, над изголовьем тахты, не то картина, не то телевизор тоже светло-серый. Норма возлежала на ложе в сером платье – балахоне. Тахта застелена серым покровом и подушка светло-сиреневого оттенка. Это немного напоминало мне стиль 20-х, 30-х, и начала 40-х прошлого века, запанных государств. Раскрытое окно. В ней видна не то ставня, серая, не то выступ дома. Возле тахты тумбочка. Мне было как-то неприятно из-за того, что напомнило ту эпоху. Я постаралась от этих мыслей уйти.

Жрица горделивая, ревностная завистливая полыхала ревностью и досадой. У изголовья небольшая дверь в детскую. Она в продолжении арии хотела зайти туда. Норма терзалась думами об измене Поллиона, размышляла о детях, хотела их убить, чтоб отомстить любимому - я знала смысл этой арии. В эти минуты в ней боролись, как я услышала, две, а может три ипостаси - матери, любовницы и Жрицы. Мне казалось, что последние две ипостаси почти задушил третью. Третья из последних сил прояснила разум. Страшное существо. Все испортил, лично мне, кухонный нож для хлеба. Она достала его из тумбочки. Я отвела от сцены глаза... через минуты две, вновь посмотрела на сцену – нож «исчез». Норма полыхала ненавистью и мщением, и голос звучал жестко, злобно, что казалось будто она металась по комнате. И неожиданно «проявлялись» болезненно добрые ноты, при мыслях о детях. Но почему-то меня не затрагивало это… Я слышала в голосе Норме нотки самолюбия. К сожалению, я не услышала в интонациях Хиблы нежности и любви к детям. Но, возможно Норма и не питала материнских чувств к детям, возможно она использовала детей, чтобы удержать Поллиона. Тогда Хибла искусно, великолепно исполнила арию.

Замечательная сцена разговора Нормы с Адальджизой. Норма с настороженностью узнала, что та намерена уйти от Поллиона, ибо его сердце принадлежит ей – Норме. Девушка утешала жрицу, нежно все рассказывала, а сама бледная, измученная, утомленная; не просто Адальджиза приняла это решение. Мне было ясно, что она где-то, в уединении, после свидания с Поллионом, размышляла, а может между ними что-то произошло, что показало Римлянина с неожиданной стороны, или она из разговора, сама поняла, что сердце любимого человека принадлежит Норме.

А та понимает, что Поллион уже не сможет забыть молодую жрицу. От этого у Нормы сердце обливается слезами. Они вроде поняли друг дуга, но это их не объединило.

Адальджиза взошла на ступень, на которой стояла тахта, но женщины не подошли друг к другу. Никто из них не мог обойти ее; наверно и у Нормы, и у Адальджизы сердца подпортила ревность. И Норма как стояла возле раскрытого окна, так и не сошла с места. Горделивая и беспощадная она. И вновь, теперь вместе, поют - клянутся, что до последнего часа, вечно и всюду (я) буду с тобой, но стояли они по разным сторонам тахты. Никто не пытался обойти ее, обнять друг друга. Мне казалось, что из Нормы вырвется ураган и вышвырнет соперницу. Когда та ушла, Норма стояла величава….

...снова сцену закрыла серая кисея, пригасили софиты, и снова явился священный лес; Друиды и воины пришли узнать у Нормы, у Духов, когда можно начать наступление.

Почему-то не запомнилось картины, когда к Норме домой приходит служанка с дурными вестями, что Адальджизе не удалось уговорить Поллиона вернуться к Норме, и что он обещал этой ночью с товарищами ее похитить из храма и увезти в Рим, отчего Норма просто разбушевалась. Исполняла Хивбла Герзмава это замечательно. Во мне возникло чувство презрения к Норме. Я слышала у Нормы в голосе нотки жестокости, потому что она решила отомстить им обоим.

Норма в белоснежном, «расшитом», платье появляется среди Галлов. Друиды – мудрецы, в темно-серых, длиннополых плащах, широкополых шляпах, белых сорочках, строгих костюмах и шляпах среди Галлов в военных, пятнистых костюмах… у некоторых современные автоматы. Оровез – верховный жрец и отец Нормы (Феликс Кудрявцев). Они ждут благословение - разрешение идти в бой, гнать захватчиков. Галлы спрашивают, как долго ждать, терпеть римлян? Они просят вождя - Оровеза - повести их в бой. Вождь Оровез говорит искренне, что не настал час мести, но он придет, и они воспрянут и, тогда горе им – Римлянам. Они жаждут мстить римлянам, гнать с родной земли. Час мщения настанет.

Какие торжественные у Винченцо Беллини хоры! Весь Мир раскрывается, словно прекрасный цветок, и замирает сердце… в совершенстве и бесконечности его.

Почему-то мне показалось, что действие немного скомкано. Много Галлов – военных и Друидов в серых, длиннополых пальто. Почему-то служанка Нормы прибегает в священную рощу и взволновано – испугано говорит, что в капище ворвались Римляне и пытались связать, похитить Адальджизу. И сразу «войны» - «спецназ» выводят Поллиона в фашистском кителе. Мне показалось это как-то немного суетливо. И почему служанка? Дома, с детьми кто остался? Капище расположено в другой стороне поселенья? В стороне от священной рощи? Как-то, я не запомнила, где находилась в то время Норма. Какая-то суматоха, беготня.

Лес «разлетелся», и сверху опустились метало-чугунные, прямоугольны колоны – не колоны, столбы- не столбы, ширмы – не ширмы, напоминающие, не знаю, что. Капище – не капище, мавзолей – не мавзолей, учреждение – не учреждение. Это пробудило неприятные и тяжелые ощущения. Не хочу выводить слово, но ассоциации неприятные связанные с Великой Отечественной Войной. Не соединяется у меня история Нормы, римского проконсула Поллиона и Адальджизы с двадцатым веком.

Непонятная декорация, о которой писала выше, черная, военная форма Поллиона... неприятно мне было.

Друиды дали ей в руки меч, в постановке - нож, чтоб она сразила – убила врага. Понравилось, как Хибла - Норма, как бы про себя подумала - сказала «нет, не могу». Это было воздыхание любящей женщины. И в эту минуту предо мной предстала женщина искренно любящая этого человека. Норма властно не уговаривает, а требует, чтобы он отказался, отрекся от любимой. Норма, выгнав всех Друидов из капища, пытается «вытряхнут» из него любовь к Адальджизе, опутывает, затягивает своими жестокими угрозами, ее захлестывает звериная ревность, она грозит убить его детей.

И тут, супротив ей, у Поллиона услышала живые, жалостные нотки, когда просил не губить детей. Хороша она – Норма Хиблы, давила, душила его. И неожиданное решение – погибнуть с любовником на костре. Бесстрашно и, мне показалось, как-то радостно, она это провозгласила. Да, если б бы не Адальджиза, Норма не вспомнила бы о детях. Последнее всколыхнуло в Римском консуле нотки нежности, страха, жалости, но через минуту он снова бесстрастно «заговорил.

И эти минуты, неожиданно предо мной предстала иная Норма - себялюбивая, коварная и беспощадная.

В этой сцене Хибла это исполняла свободно, сильно, что не возникло ни капли жалости. Ее Норма не плакалась, не умоляла, а пыталась доказать «свое». Мне было неприятно слушать ее «моление», ибо это звучало неслезливо, твердо, как мне казалось. Может быть поэтому, передо мной предстала иная Норма - ревнивая и эгоистичная - то есть себялюбия. Она – Норма Хиблы из-за своей гордыни, из-за своего себялюбие и ревности способна погубит и детей. Это не мать! Это для меня кошмарное открытие. Хибла исполняла столь естественно, что натура ее героини испугала меня.

Друиды возвращаются в капище, но Друиды – хор занимает директорскую ложу над оркестровой ямой, противоположенную, занимают «царскую», занимают проходы на балконе, и зал сливается со сценой. Судилище страшное и в тоже время величественное.

В эту минуту почему-то служанка Нормы привела туда и детей ее. Как-то странно для меня; вождь Галлов и предводитель войска Оровез прилучил их к себе: мне было неясно, понял ли он, от кого у Нормы дети? Или же Оравез знал о детях, но так и не догадался, кто их отец? И для меня осталось неразрешенный вопрос: Адальджиза попросила у Нормы детей или нет? Мне не запомнилось. Три сцены до казни, по музыке и исполнению были мощными, и пение красивое.

Могущество лесных людей и поражало, и пугало. В хоре Друидов звучала непоколебимая воинственность, что мне как слушателю было понятно, что это как Рок. С этим невозможно и бессмысленно бороться. Это раскрывшаяся бесконечная, черная бездна, затягивающая тебя, в которой ты растворяешься. А детей Норма поручает Адальджизе.

Норма идет с безвольным Поллионом на костер – Победительницей. Мне показалось, что она ведет Поллиона за руку: Римский, бравый, грозный консул за несколько минут, на глазах, превратился в безвольного, послушного раба. Хор величественный. И во время хора в арках чугунно – металлических колонн спадают, что-то, наподобие плотных штор. Они воспламеняются, их лижет пламя проекция пылающего огня. С колосников, по заднику спустились качели - трапеция, а на заднике полыхал «костер». Они сели на нее, держась за руки, и эта качели медленно, под пение хора, их подняли за колосники – они погибли вместе на костре.

Хор торжественно-скорбно пел. Замолчал. У меня было чувство, что напилась, надушилась чем-то прекрасно чистым, и что наш Свет напоен подобной музыкой.

В ложах забрезжили хрустальные плафоны. Зал, словно раздвинулся. Умиленная радость летала в полуосвещенном зале. Артисты выходили, кланялись. И когда вышла Полина Шароварова, за ней Владимир Дмитрияк, а следом Хибла Герзмава, зал загудел от радости. Я ощущала громадность зала и дивилась, как это все наполнял голос Герзмавы. В те минуты было непередаваемое ощущение счастья, ибо все было напоено прекрасной музыкой и красивейшими голосами.

Люстра и светильники в ложах разгорелись, когда расписной занавес закрылся. В эту секунду я оглядела зал; слушатели были одухотворенные, доброжелательные и на многих лицах блуждала мечтательная полуулыбка.

Синее фойе с белыми колонами сияло теплым светом. Дворцовые люстры – груши неповторимо играли светом. К нам подошел провожатый, и мы спустились в бездонный гараж. Разномарочные авто медленно выезжали. Мне запомнились лица их владельцев - серьезные. Озабоченные, даже суровые. Каждый пытался первым поехать к шлагбауму. Если бы я могла, то непременно бы подошла и поинтересовалась бы, о чем они размышляли. Было интересно, поняли ли они трагедию самолюбивой, беспощадной женщины? Не знаю.

Дорога в поздний час была свободна, и мы доехали домой быстро. В душе еще звучала музыка Винченцо Беллини. Долго еще я размышляла над оперой. В этот раз, может Винченцо Беллини, может быть Хибла Герзмава раскрыли нрав Нормы; она была самолюбивой, гордой и беспощадной. Она влюбилась во врага своего народа. Наверно, Норма полагала; если она – Верховная Жрица, то может связаться с врагом. Я не осуждаю ее, только разочаровалась в ней, ибо она дорожила своей страстью больше чем своими одноплеменниками. Шесть лет Галлов осаждали Римляне, ведь это постоянные, пусть маленькие, но бои. И это не автоматы и даже не ружья, а мечи и секиры. С ними полегало гораздо больше людей, чем когда появились мушкеты. Меня мучает до сих пор другой вопрос; как сложилась бы судьба Адальджизы, если бы она уехала бы с Поллионом? Непонятно. Этот спектакль - опера изменило мое восприятие Нормы. С нее снят был венец страдалицы.

Но все же совершенная и прекрасная музыка Винченцо Беллини жрицу вознесла почти до страдалицы и обессмертила на века.

 

10-го ноября 2023-го года.

 

Гитана – Мария Баталова,

писатель, сценарист

(г. Москва)