«Несть наша брань к крови и плоти, но к началам, и ко властям, и миродержателям тьмы века сего, к духам злобы поднебесным» (Еф. 6, 12).

(Апостол Павел)

 

ПРОПАСТЬ

 

... Он уже бывал на этом вокзале со своим вестовым и офицерами штаба, теперь – запорошенном декабрьским снегом. Бродил по перрону, заложив за спину руки, и думал. Глубокая тоска сковала душу: генерал переживал настоящую драму. Смерть порой казалась желанной. Вспоминались недавние Петроградские настроения. После событий февраля, после ареста Государя, в войсках все чаще стало преобладать мнение о том, что войны, ее продолжения желали только генералы и старшие офицеры, ибо она им выгодна, поскольку «дает чины и награды».

Когда он прибыл в революционную, обогретую еще теплым осенним солнцем столицу, дабы предстать перед главнокомандующим Петроградским военным округом, первое, что бросилось в глаза и неприятно поразило, были юнкера 1-го Павловского пехотного училища, стоящие на часах.

Расхристанные, небрежно одетые молодые люди громко смеялись и так мало подходили для того, чтобы охранять подъезд величественного здания Александровской эпохи, штаб военного округа...

Нет, он, генерал, не придирался, ибо слишком хорошо знал, что такое строевая и караульная служба, и кто такие «Павлоны», как называли себя выпускники Павловского училища, для которых не только погоны были священны, но священной оставалась сама принадлежность к учебному заведению, основанному некогда Императором Павлом, как Сиротский дом. Священнодействием было для «Павлона» и несение караульной службы, во время которой каждый юнкер напоминал «прекрасно отделанную статую, неподвижно замершую на своем посту».

К сожалению, демократизация армии свершилась. И он, боевой генерал, кавалер ордена Святого Георгия, назначенный командовать 3-м Конным корпусом в конце августа 1917 года, невольно превращался в «корпусного уговаривателя». Так теперь было принято в «демократических» войсках «новой России».

Внешне подтянутый, внутренне собранный, не терявший хладнокровия, с гордо приподнятым подбородком (о, где оно, то Знамя, на которое генерал будет держать равнение всю оставшуюся жизнь?..), он был создан для того, чтобы служить, а, если нужно, то и повести за собой в атаку... И непременно своим примером поднять дух скисшей при первых неудачах молодежи... Но на деле все оборачивалось иначе.

«В приемной на меня, одетого по всей форме, при походной амуниции, - напишет он через несколько лет в мемуарах «На внутреннем фронте», - смотрели как на чучело. Сюда каждый являлся по-товарищески, в расстегнутой рубахе, без пояса, а многие уже без погон. Демократизация армии завершила свой круг и подходила к большевизму.

Теплов (на 4 сентября 1917 г. – главнокомандующий Петроградским военным округом – прим. Л.С.) меня сейчас же принял. В его добрых глазах стояли слезы. Большая борода поседела и была растрепана.

- Да, вот в каком виде вы меня видите, - сказал он. – А штаб-то! Помните?

Портреты начальников штабов былой эпохи грозно смотрели на нас со стен. Казалось, их души были с нами и возмущенно смотрели на нас со стен. В громадные окна глядели чудный сентябрьский день и Александровская колонна с Ангелом мира, осиянная солнцем. Тени прошлых великолепных парадов, бывших на этой площади, теснились в воспоминаниях, и надо всем лежала печать томительной и безысходной грусти. Тут, больше чем где-либо, понял я, что мы дошли до конца, и дальше идти уже некуда. Дальше – пропасть...»

Тем не менее, русские люди разных сословий продолжали спускаться в нее все глубже и глубже, подобно бесстрашным или безумным альпинистам. Бездна призывала и даже притягивала тех, кто противился ее зову, и лишь желал продемонстрировать свое презрение к опасности спуска.

... Генерал уже не первый раз приезжал на этот запорошенный снегом вокзал небольшого, но очень беспокойного уездного городка, где с началом революции все пришло в движение. И в среде беженцев из западных, балтийских губерний, пожелавших сыграть «свою» роль, и среди солдат местного гарнизона, настроенных против казаков довольно агрессивно.

Генерал бродил по перрону. Глубокая тоска сковала душу. На фоне белого, зимнего цвета, в который были полновластно опрокинуты заснувшая природа и станционные строения, оранжево-траурный темляк его наградной шашки казался единственным ярким пятном, дразнившим воображение революционно настроенных железнодорожных служащих. Глядя на этот привычный атрибут воинской доблести, генералу только и хотелось сказать: «Прощай, Армия!»

9 ноября 1917 года он прибыл в Великие Луки из Старой Руссы. Там находились части вверенного ему 3-го Конного корпуса, в тот же день указом Верховного Главнокомандующего переименованного в 3-й Казачий, и подлежащего расформированию. А среди них – эшелоны 10-го Донского генерала Луковкина полка, готового к отправке на Дон. Генерал, в буквальном смысле слова, взрастил этот полк, незадолго до выступления на Великую войну, будучи его командиром. Не раз участвовал с ним в успешных боях и рейдах на территории противника, разделяя все беды и радости походной жизни. И лучше бы было ему не знать, в каком состоянии духа пребывал теперь этот именной казачий полк! Но один из адъютантов, конечно, из лучших побуждений, проявил инициативу, пожелав, чтобы с этим полком на Дон отправился и генерал с супругой...

Переговорив со станичниками, предприимчивый службист получил отказ. Быть в одном эшелоне с контрреволюционным генералом донцы не пожелали. Не популярно! И опасно!

«... Яд большевизма вошел в сердца людей моего полка, который я считал лучшим, наиболее мне верным. Я считался командиром 3-го Кавалерийского корпуса, со мной был громадный штаб, и при мне было казначейство с двумя миллионами рублей денег, но все дни мои проходили в разговорах с казаками. Все неудержимо хлынуло на Дон. Не к Каледину, чтобы сражаться <...>, а в свои станицы, <...>, не понимая страшного позора нации», - с досадой признавался впоследствии генерал Краснов.

Но в те роковые ноябрьские дни 1917-го в рапорте казачьему комиссару при Ставке, будучи не высокого мнения и о моральном духе корпуса, он доносил: «При сложившейся обстановке на фронтах и в стране нет оснований предполагать, чтобы военные операции могли широко развиваться... Напротив все идет к полному замирению, демобилизации и к уничтожению армии. При таких условиях, мне кажется, казачеству следует озаботиться созданием своей воинской силы...

Бесцельное стояние молодого казачьего корпуса в Великих Луках «на отдыхе» не только не создает из корпуса настоящей боевой силы, но развалит составляющие его дивизии, приучив их к лени и беспорядочной жизни по деревням... 3-й казачий корпус, в том виде, в каком составлен теперь, является бесполезным звуком».

Оставаясь командиром корпуса, раздерганного по всему российскому Северо-западу, и, оказавшись в Великих Луках, месте его сбора, генерал лично контролировал отправку по «домам» сильно волновавшихся казачьих частей. 12 ноября потекла на Дон 1-я Донская дивизия, 6 декабря, погрузившись в эшелоны, уходили на Дальний Восток особенно волновавшиеся казаки-уссурийцы. В тот же день начальник пехотного гарнизона полковник Патрикеев отдал приказ о снятии погон и знаков отличия, но добавил, что это не касается частей 3-го корпуса...

...Пуржило. Ветер поднимал снежный пепел с земли и сметал его на железнодорожные пути, покрывая ненадежно блистающим саваном почерневшие пакгаузы, крыши железнодорожных мастерских и вагонов, шинели и папахи суетящихся на перроне казаков. Что-то невообразимо таинственное происходило повсюду. Будто тайно совершенный и невидимый для глаз толпы ритуал черной мессы возымел свое действие и вошел в каждый русский город, в каждое русское селение, требуя новых адептов, жертв и отречений от «старого миропорядка», который больше не казался нормальным. И каждый русский город, и каждое русское селение, добровольно впустив навью силу, замерли в ожидании: авось, как-нибудь все само собой и рассеется... Не рассеялось!

Ладный генерал, с великолепной выправкой спортсмена-кавалериста, печально смотрел на вверенную, пока вверенную его водительству казачью силу, еще способную быть грозной, но утратившую Евангельскую соль. Ладный генерал остро всматривался в лица людей и привычным жестом правой руки приглаживал русые усы...

«Спаси, Господи, люди Твоя...» - внутренний голос привычно творил молитву за Отечество и умолкал. Тревожно делалось на душе: у Отечества появился страшный и неминучий враг – ни немец, ни австриец, ни турок. На этот раз он был коллективный – мировой Интернационал. Он бегло говорил по-русски, иногда резко грассируя, иногда нечетко произнося русские слова, и внося в речи местечковые говоры и интонации. При этом он клеветал и оглуплял, унижал достоинство народа, рожденного в православной вере, перечеркивал красоту русской истории, полной вдохновенными подвигами князей, святителей и простых людей, красоту русской святости и русского бытия. С дьявольской напористостью и жестокостью топтал русское благочестие и презирал чуждую ему совестливость.

... Вот уже несколько дней генерал прощался с казачьими войсками, с теми, кто скоро окажется на Дону и стряхнет с себя чары беспробудной действительности, попав под водительство героя Великой войны, Донского Атамана Каледина. По крайней мере, в это хотелось верить!..

В Великих Луках штаб-квартира генерал-майора Краснова находилась на Троицкой улице, в доме купца 2-й гильдии Шульгина. По словам очевидцев, суровая походная койка генерала явно диссонировала с огромной, роскошно обставленной купеческой гостиной. Но генералу было не до роскоши. В Великих Луках, становившихся, по сути, западней, погибал его 3-й Казачий корпус.

Неподалеку от штаб-квартиры, на Торговой площади, располагался Троицкий храм, а еще ближе к купеческому особняку – Вознесенский девичий монастырь, который еще так недавно, в 1915 году, посещала Августейшая сестра милосердия Государыня Александра Феодоровна с Великими Княжнами...

Несмотря на массу забот, генерал невольно возвращался к хронике последних событий, участником которых ему довелось стать.

Как странно, еще вчера он был готов предложить помощь разрушителю Армии и насмешнику над военной наукой Керенскому! Но не за него собирался положить свою душу боевой генерал, а за Россию, в течение многих веков стоящую под скипетром Орла Двуглавого. Этот Венценосный Орел простирал свои могучие крылья над Калишем и Владивостоком, над Торнео и Эриванью... Другой России генерал не помнил, и знать не желал.

Как по нотам, все проигравший, и, по предварительному сговору, передавший власть большевикам, Керенский благополучно вышел из игры, а генерал, пытавшийся остановить Петроградскую смуту малочисленными казачьими штыками у Пулковских высот, был выдан в Гатчине своими же казаками большевикам, чтобы оказаться в Смольном институте, где свила себе гнездо большевицкая власть.

По дороге в Смольный, куда его везли на автомобиле, Петр Николаевич, уже искушенный писательским ремеслом, ностальгически фиксировал каждую встреченную деталь. «... Знакомые, родные места, думал он. - Вот Лафонская площадь, вот окна конюшни Казачьего отдела, манеж №1, где я провел столько счастливых часов, служа в постоянном составе школы... Там <...>, на Шпалерной, моя бывшая квартира. Не нарочно ли судьба дает мне последний раз посмотреть те места, где я испытывал столько счастья и радости...»

Поразительно, но похожие мысли вскоре также будут преследовать одного из литературных героев генерала – Александра Николаевича Саблина, блестящего гвардейца, баловня судьбы и... генерала-мученика. И это было символично.

Встреча писателя с героем эпопеи «От Двуглавого Орла к красному знамени» неутомимо зрела одновременно с летописью офицерской Голгофы. Когда плотным кольцом начинали обступать генерала влюбившийся в Государеву Армию гимназист Федя Кусков, выпускник Кавалерийской Школы, преданный своему «холостому» полку штаб-ротмистр Петр Ранцев, благородный полковник Белоцерковский, измученный непосильным трудом в сербских горах доброволец и русский Дон-Кихот Светик...

А с ними рядом вставали другие. Пламенный поборник офицерской чести барон фон Кронунгсхаузен, чьи предки 300 лет служили России; юные защитники Зимнего дворца, юнкера Вагнер и Ника Полежаев; распятый на боевых позициях революционными солдатами подполковник Щучкин... И еще один трагический образ, который оживет уже на чужбине: утративший Бога и запутавшийся в масонских сетях генерал-врангелевец Акантов. «Вранжелист», как называли его французы, памятуя его прошлое в рядах армии барона Врангеля, шепотом произносящий: «Мак-бенах!..» («Тело сходит с кости» - евр.), восклицание об истлевшем строителе храма Соломона Адонираме, оплакиваемом в тайных ложах...

Но нет, генерал Краснов еще не знает их имен! Имена всплывут позднее и страстно заговорят, но их лица, застеленные дымом окопов, залитые кровью, запрокинутые к бесконечному небу, или являющиеся в ореоле счастливых армейских будней – с их учениями, парадами, полковыми собраньями, он никогда не забудет. Господа офицеры. Государевы слуги. Христовы воины. И он – один из них!

... Из Смольного Петра Николаевича вызволили его же казаки, но оставаться в Петрограде было небезопасно. Угроза расстрела нависала над ним постоянно. Поход генерала на Петроград еще был слишком свеж в памяти большевиков, чтобы поверить в лояльность Краснова к новой власти.

Костер готов!

Довольно дров найдется,

Чтоб на весь мир разжечь

Святой пожар!

- пели в те окаянные дни еврейские, а вместе с ними и русские рабочие, совращенные «сынами погибели», и можно было без труда представить, кто пойдет на этот «святой», по их понятиям, костер в качестве дров!

Все лучшее, старозаветное, все, что хранило в себе и подразумевало честь Имени, чувство Рода, блеск Традиции, жертвенную любовь к подвигу во имя христианского Отечества, должно было погибнуть. Не только вопрос власти, но, прежде всего, - религиозный вопрос: с кем ты – с Богом, или с Его ненавистным двойником, искажающим мир до неузнаваемости, - решался в те дни так остро, и от этого напрямую зависело, кто будет наследовать Русскую землю... И разве возможно было примирение между теми, кто с молоком матери впитал любовь к Сыну Божьему, для кого «семья – это святыня» и «требует чистоты матери», и другими?.. Теми, кто не принял мессианства Христа, и веками ждал иного мессию, кто разрушил монархии христианской Европы и готовил к тому же Империю русских.

В предчувствии бедствий, надвигающихся на Родину, один из литературных персонажей Петра Николаевича Краснова, гусарский корнет скажет солдатам: «... не вернете России Государя Императора – висеть всем вам на виселицах. И Россию повесите!»

Виселица... Крест – Честной и Животворящий... Его Распятие... Душа генерала словно знала нечто большее и сокрытое. Нечто из грядущего! Будто бы проверяя, на месте ли, коснулся рукою груди и почувствовал через шинель и китель хранительное прикосновение старинного нательного креста и чудотворного образа. Успокоился и мысленно перекрестился: «Спаси, Господи, и сохрани от «товарищей»!..»

А снег усиливался, и, казалось, что он никогда не устанет опускаться на землю. Если бы ни людская суета у вагонов, перрон напоминал бы тихий провинциальный погост, где совсем близко с домами притаилось и местное кладбище – одиноко ожидающее...

«Лучшего из гоев умертви, лучшей из змей раздроби мозг!» - откуда он, этот жуткий голос, произносящий заклинания служителей сатанинских культов, которые стали звучать в ушах неотвязно и помимо воли генерала, передразнивая друг друга, и походя на звуки человеческого голоса лишь для того, чтобы слышащий их понимал суть приговора: «Лучшего из гоев умертви!..» Душа генерала встрепенулась. Он вспомнил Галицийские поля, покрытые телами убитых... Христианская кровь лилась нещадно, и теперь уже не только в местах, намеченных командованием для боя. Глаза генерала устремились вдаль.

... Он был знаком со многими изданиями оккультной литературы века сего, в том числе с «Черной мессой» Гюисманса, с выдержками из переведенных на русский язык Каббалы и Талмуда, таинственных книг прельщенных иудеев. И они, эти книги, уже не казались только устрашающими сердца сочинениями. Напротив, эти мистические трактаты влияли на окружающий мир и попросту сбывались... И он не станет пренебрегать ими. Ведь не были же пустыми слухами буйства «Еремеевской ночи», как называли революционные солдаты расправы над офицерами, все более набиравшие градус напряженности на фронте.

Русские «католики» убивали русских «гугенотов», как это было во Франции в ночь Святого Варфоломея?

Нет. Вера русских воинов, еще недавно – христолюбивых, разделенной не была, и Варфоломеевскую ночь для них придумал кто-то другой. Месть лукаво оправдывали лишь тем, что обреченные офицеры - «их благородия», понуждают «бедных солдатиков» подниматься в атаку, когда они воевать больше не желают. И никто из преданных Государеву делу генералов и старших офицеров не сомневался в том, что дрова в этот «святой» костер слепой и заимствованной ненависти подкидывали куда более образованные и знающие, чего они хотят, поджигатели. Поджигатели, за которыми скрывались служители мирового культа каинитов, вполне осведомленные о подмене Бога Авраама, Исаака и Иакова...

И эти антигерои обретут себя на полях романов Петра Николаевича Краснова! Террористка Юлия Сторе, еврейская семья издателей Бродович, создающих «общественное мнение», ведущая пропаганду в войсках «нигилисточка» Агнесса Васильевна, революционеры-эмигранты Николай Ильич Бурьянов и Лев Давыдович Стоцкий... Все они воспитаны в глухой ненависти к христианским традициям, к русскому государственному строю, ко всем носителям веры православной, против которых и ведут беспощадную борьбу.

... И все-таки, как упрямо летит снег! Есть в нем нечто от неумолимости, неизбежности смерти. Особенно, здесь, в России. Покой, гармония и сила, усмиряющая суетливость человеческого ума и суетность человеческих же поступков. Снег!.. Вначале опали листья – золотые погоны Империи, а потом эту попранную, сорванную со служилых плеч красоту покрыл снежный саван. Это не первые опавшие листья, не первый, покрывающий их саван...

«Какая сладость в жизни пребудет не причастною печали? Чья слава устоит на земле непреложной? Все здесь – ничтожнее тени, все обманчивее сна; одно мгновение – и все это похищает смерть... Где золото и серебро? Где множество рабов и слава? Все это – персть, все – пепел, все – тень...»

Отчего генерал вдруг вспомнил эти составленные на заре христианской юности Иоанном Дамаскиным погребальные стихиры?..

Утром он побывал в одном из великолукских храмов. Их возле его временного прибежища было два, и оба белые, строгие, без каких-либо архитектурных изысков. С высоты иконостаса смотрели на генерала лики апостолов и святых угодников Божиих, но главной Предстательницей за род человеческий там, на небесах, была, конечно, Она – Богородица Всех Скорбящих Радость... Генерал осенил себя крестным знамением. Поклонился святым ликам. Заказал благодарственный молебен и заупокойную обедню. Зажег свечи... «Слава Богу за все!»

Медленно приближались Рождество и Новый год. Генерал уже начал обдумывать то, что он скажет, точнее, что напишет в одном из последних приказов казакам – своим верным сподвижникам, офицерам Штаба, и прикомандированным уральцам, о включении которых в состав корпуса он ходатайствовал 21 ноября 1917 года перед начальником Штаба Верховного Главнокомандующего генерал-лейтенантом М.Д. Бонч-Бруевичем. Почему-то вновь вспомнился Петроград в быстрых ноябрьских сумерках, Офицерская улица, где осталась брошенная квартира генерала, и куда под вечер члены Донского комитета сотник Карташев и подхорунжий Кривцов привезли пропуск за №2738 от 6 ноября на выезд из столицы – невзрачный клочок серой бумаги, в котором теперь заключалась вся жизнь супругов Красновых. Недолгие сборы. И в путь, полный опасностей! Вначале – на штабной машине, потом – поездом. «Бежать я никуда не хотел, - с досадой подумал Петр Николаевич, - не в моей натуре!..» Но он был генералом царского производства, то есть «бывшим» человеком в новой, советской иерархии учтенных лиц, и для него в этот ноябрьский вечер 1917 года начинался долгий скитальческий путь по миру.

... Он вышел из храма. Была в генерале какая-то первобытная легкость, что подвигала первых донских казаков не обзаводиться домом и скарбом, всегда быть готовым встретить врага в Диком Поле. Но Дикого Поля не было. Была обезумевшая, захлебнувшаяся кровью и неправдой Россия, Русь Святая, да оскверненная.

Знаменитый новогодний приказ Командующего корпусом генерал-майора Краснова за №33/14 от 31 декабря 1917 года, составленный в Великих Луках, в доме купца Шульгина, можно назвать «прощальным». Он был вызван к жизни цепью закономерностей, одной из которых стала и телеграмма начальника Штаба Верховного Главнокомандующего генерал-лейтенанта М.Д. Бонч-Бруевича с предписанием о расформировании Штаба 3-го Казачьего корпуса.

Надо заметить, что этот растиражированный сегодня новогодний приказ, блестяще написанный с точки зрения литературного и риторического искусства, до сих пор хранит ту боль и передает ту драму, что наполняли сердце боевого генерала. Драму, которая вряд ли была понятна уходившим на Дон казакам, ибо несоразмерной была их ответственность перед Богом за все то, что происходило и с корпусом, и с Армией, и с Россией. Слишком глубока была пропасть, разделяющая революционные казачьи массы и «старорежимного» генерала. Даже призыв «На Дон!» звучал для него и его казаков в разных тональностях. Ибо для одних Дон – дом родной, колыбель казачьей вольницы и вольностей, для генерала, потомственного казака, но петербуржца по месту рождения, Дон – это не только родовые корни, залегшие в недрах Каргинской станицы, но и будущий расцвет, невозможный без благородного Атамана Каледина, без продления борьбы с богоборцами.

«С Новым годом, дорогие друзья мои, офицеры, чиновники, казаки и солдаты Штаба славного III Казачьего корпуса! С Новым годом, доблестные уральцы 3-го Уральского казачьего полка!

Со старым счастьем! Дай Бог, чтобы вернулось старое русское счастье с его победами, с миром и тишиной, со свободой личности и уважением друг друга и законов Российского государства...» Какие удивительно теплые, идущие из самих глубин солдатского сердца слова нашел генерал для сослуживцев, сделав свой приказ образцом воинского этикета и отеческой заботы, образцом человеческого предвидения и, в то же время, историческим документом эпохи.

«Четвертый год без дома, без семьи, без уюта и спокойствия под непрерывною бурею военной грозы скитаемся мы, не зная, где будем, и какое будет наше завтра...

Минувший 1917 год – самый тяжелый год для частей III Казачьего корпуса и его Штаба. В сумятицу политических страстей на него, как на верного присяге и честного солдата, дважды возлагались ответственные поручения, и частям корпуса пришлось пройти через зараженную политикой удушливую атмосферу гражданской войны, что неизбежно заразило здоровый организм корпуса, и его части стали разлагаться...

Уходящий год – год смерти III Казачьего корпуса. Уже получено предписание о расформировании его Штаба...

Одинокий Штаб – мозг корпуса – доживает свои последние дни среди страшной бури, среди темной ночи, среди политической непогоды.

Будущее неведомо. Надежды на славный мир нет. Армия умирает от той же болезни, которою заболел и от которой умирал III Казачий корпус.

Но нам ли, искушенным в страшной тяжелой борьбе, нам ли, бесстрашно смотревшим в глаза смерти, нам ли, среди которых мало людей без нашивок на рукаве, свидетельствующих страдания почетных ран, - падать духом и бояться дальнейшей борьбы? Мы – русские, более того, мы – казаки!..» (выделено Л.С.)

Генеральская подпись строго легла чуть ниже текста приказа, которому было суждено стать одним из значимых и указующих путь к дальнейшей – Русской Реконкисте Петра Николаевича Краснова.

Удивительно, как похожи прощания на Руси уходящей!.. Через какие-нибудь пять лет другой генерал-бессребреник – Михаил Константинович Дитерихс (Правитель Приамурского Земского Края в 1922-м – прим. Л.С.), находясь в далеком Приморье, напишет в своем последнем Указе: «Силы Земли Приамурской Рати сломлены. Двенадцать тяжелых дней борьбы одними кадрами бессмертных героев Сибири и Ледяного похода без пополнения, без патронов решили участь Земского Приамурского края. Скоро его уже не станет. Он как тело умрет <...>. В духовном отношении, в значении ярко вспыхнувшей в пределах его русской, исторической, нравственно-религиозной идеологии, - он никогда не умрет в будущей истории возрождения Великой Святой Руси...»

11 января 1918 года в Великолукское уездное казначейство были сданы оставшиеся корпусные деньги, 500 тысяч рублей. Подведена черта под другими административными заботами. В рапорте от 17 (30) января 1918-го на имя начальника Штаба Северного фронта генерал-майора С.Г.Лукирского Краснов сообщал: «Сего числа остававшаяся в Великих Луках часть расформированного Штаба командуемого мною корпуса в составе 3-х генералов, 13 шт<аб-> и обер-офицеров, 17 чиновников, 74 казаков и солдат и 40 лошадей отбыли из Великих Лук вместе со мною в гор<од> Пятигорск для окончательного расформирования, о чем доношу. Командующий корпусом, генерал-майор Краснов».

... Казалось, время сжалось подобно пружине какого-то неведомого механизма. Генерал больше не бродил по запорошенному снегом перрону уездной станции, так не по-доброму встретившей его казаков. И теперь, когда в этой части России для него все было кончено, он ясно осознавал, как неумолимо зовет его к себе Тихий Дон-батюшка. Как Тихий Дон становится его Судьбой. Значит, не минуло еще, не обошло стороной казачьего генерала суровое русское счастье. Он помолился.

16 января подали состав на Пятигорск.

 

«НЕМЕРКНУЩЕЙ СЛАВЫ ГЛАШАТАЙ»

 

В одной из своих статей, опубликованной в «Русском Инвалиде» (№51, 1933), Петр Николаевич Краснов недвусмысленно заметил: «Все мы <...> часто впадаем в интеллигентскую ошибку и становимся, отдаваясь духу времени, несправедливыми и жестокими в оценке людей и событий, которые, если приглядеться к людям – совсем уж не такие плохие люди, если правильно оценить события – далеко не такие простые события».

Поистине, эти справедливые слова можно вполне отнести и к его легендарной личности. Нет, мы не будем повторять тех клевет, что возвела на Краснова большевицкая пропаганда, мы лишь напомним о том, что, как русский, (а не советский!) патриот и кадровый военный, Петр Николаевич на протяжении всей жизни последовательно боролся за торжество Русской идеи на земле, торжество этой идеи познавшей. Он искренно любил Господа, почитал Государя, на верность которому присягал, верой и правдой служил Отечеству, приумножая его славу, как оружием, так и пером.

Краснов, как никто другой из писателей-современников, знал психологию простого солдата и казака, психологию тех, кого с подчеркнутым уважением именовали: «Ваше благородие». А «благородство» - он-то знал наверняка – достигалось особым правом – первым пойти в атаку, первым лечь в родную или чужую землю, совершать поступки, свидетельствующие честь, но не выгоду.

Именно этой бескорыстной любви к служилому сословию, чести и достоинству, рыцарственному служению Отчизне учат и все книги П.Н.Краснова, в которых растворена его душа-христианка, Душа его Армии, неистребимый дух верующей России.

Происходил Петр Николаевич из старинного казачьего рода; его прапрадед, генерал-майор Иван Кузьмич Краснов, был сподвижником Суворова и большим другом Атамана Платова, погиб в стычке с французами накануне Бородинского сражения. В 1904 году именно он посмертно стал шефом 15-го Донского казачьего полка. Несмотря на то, что его праправнук Петр родился в Санкт-Петербурге, все члены большой и дружной семьи Красновых были приписаны к своей родовой земле – вотчине «Краснополье», основанной Иваном Кузьмичом недалеко от станицы Урюпинской Хоперского округа Войска Донского.

В год рождения Петра Николаевича (1869) Российская империя отмечала 100-летие со времени утверждения Высочайшим указом высшей боевой награды русского офицера – ордена Святого Великомученика и Победоносца Георгия и, конечно же, не ведала, что на свет явился еще один его кавалер. П.Н.Краснов окончил Александровский кадетский корпус, куда перевелся из гимназии, 1-е Павловское военное училище и Офицерскую кавалерийскую школу; был лихим наездником и прекрасным спортсменом, не единожды получавшим победительные призы из рук самого Государя за участие в Красносельских скачках и конкур-иппиках в Михайловском манеже.

Об этом периоде жизни Петр Николаевич поведал читателям в романе с музыкальным названием «Ларго» (1930), где отразил свои представления о том, что такое достоинство настоящего офицера, наполнив роман чарующими картинами музыкального Петербурга и его дачных предместий. Там же сделал уже не первую попытку осмысления борьбы тайных, антирусских сил за обладание душою России, приведшей к ее краху в феврале 1917 года. И там же поднял особенно волновавшую его тему греха и расплаты за него, тему христианского покаяния.

Литературный талант Краснова, унаследованный от отца – Николая Ивановича, служившего в Главном управлении казачьих войск, заявил о себе рано. Но именно его «Дневник», написанный по следам командировки в Абиссинию (Краснов был назначен туда в качестве начальника казачьего конвоя Русской Императорской Миссии) и опубликованный в «Военном сборнике», имел огромный успех, после чего Петр Николаевич был приглашен к постоянному сотрудничеству в газету «Русский Инвалид». Фельетоны, напечатанные под псевдонимом Гр.А.Д. (Град – так звали строевую лошадь Краснова!), по мнению специалистов, весьма оживили этот столичный органе военной мысли.

Но не только публицистика влекла молодого, энергичного и всегда собранного офицера. В 1896 году в свет выходят его первый роман «Атаман Платов» и «Донцы» - рассказы из казачьей жизни. Не расстается Краснов и с так полюбившимся в их семье жанром исторического и военного очерка. «Донской казачий полк 100 лет тому назад» (1896), «Ваграм» (1898), «Атаманская памятка» (1898), «Суворов» (1900) – это далеко не полный перечень трудов молодого Краснова, написанных в относительно спокойные для России годы. А «Путевые очерки: по Азии» и «В сердце Закавказья», также популярные, как жанр, в начале ХХ века, в свою очередь, снискали их автору славу наблюдательного путешественника и знатока восточной культуры, под которую подпадал и знаменитый стиль «chinois».

Кстати, вышеупомянутая «Атаманская памятка» - это краткий очерк об истории Лейб-Гвардии Атаманского Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича полка, созданного в 1775 году. К нему, по окончании Павловского училища, был прикомандирован только что произведенный в первый офицерский чин хорунжий Петр Краснов.

В 1896 году он женится. Его избранницей становится Лидия Федоровна Бакмансон, урожденная баронесса фон Грюнайзен, известная в России оперная певица. Немецкие корни супруги злые языки потом будут не раз ставить в вину Петру Николаевичу Краснову, обвиняя его в прогерманских настроениях, а то и в откровенном германофильстве. Но нужно было знать Петра Николаевича – человека высокой внутренней культуры, большого знатока русской и европейской истории, истории русско-германского партнерства на протяжении веков, чтобы заниматься подобными небылицами. (Впрочем, а почему бы ему и не любить Германию?..)

Нужно было знать и Лидию Федоровну, благородный нрав которой, сопряженный с тонкой деликатностью, отражен в ее небольшом эпистолярном наследии. Он же сквозит в образах тех женщин в романах Краснова, для которых ярким прототипом послужила именно она, обрусевшая петербургская немка, чтобы говорить о каком-либо «влиянии» на личность офицера-гвардейца, к моменту их знакомства духовно и нравственно сложившуюся.

 Интересно, что бы сказали злые языки, узнай о том, что и бабушка Петра Николаевича, урожденная фон Гантвиг, дочь генерал-губернатора Западной Сибири, была также носительницей германской крови?.. При этом почему-то не учитывается, какое благотворное влияние на сына оказывали его отец, Николай Иванович, потомственный казак православного вероисповедания, допущенный преподавать военную статистику Наследнику Цесаревичу, и его мать, Феодосия Ивановна Гаврилова, дочь управляющего Двором Великого князя Михаила Павловича, чье детство проходило в строгой атмосфере Михайловского и Елагинского дворца. Ее образ, между прочим, вполне узнаваем в Варваре Баланиной, одной из героинь семейной саги Краснова «Опавшие листья», ибо обличает в ней и большого книгочея, и человека, хорошо знавшего прошлое Петербурга.

После объявления войны с японцами П.Н.Краснов был прикомандирован к Штабу Маньчжурской Армии как военный корреспондент «Русского Инвалида». Высокий воинский дух, врожденная отвага и жажда подвига не позволили молодому офицеру оставаться в роли стороннего наблюдателя. Именно в Маньчжурии открыт послужной список его военных наград. И среди них: орден Святой Анны 4-й степени – «За храбрость», орден Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом, мечи к уже имевшемуся ордену Святого Станислава 2-й степени.

«Год войны» - так назвал Краснов книгу, повествующую о боях под Ляояном, Мукденом, на реке Шахэ. Об этих же событиях, переосмысленных глубоко и со знанием дела, Петр Николаевич напишет в 1905 году замечательный роман «Погром» (Из Русско-японской войны), который и сегодня еще остается малоизвестным для широкой читательской аудитории.

В предисловии к роману писатель необычайно проникновенно напишет: «Весь 1904 и начало 1905 года я провел в рядах Маньчжурской армии, сражаясь и описывая военные действия против японцев... Мне пришлось быть участником таких громадных сражений, как Ляоянское, Шахейское и Мукденское, пришлось видеть гибель наших батарей, смерть многих тысяч храбрых, погром едва зародившейся русской жизни на Дальнем Востоке... Но в корреспонденциях многое не могло быть описано так подробно и ясно, как это хотелось бы... А между тем, живя среди войск, много приходилось видеть и пережить таких тяжелых драм, место которым только в романе. <...> В России принято смотреть на эту войну, как на войну колониальную, как на войну за никому не нужную Маньчжурию и экзотические предприятия на Дальнем Востоке. Как бы ни были эфемерны и незначительны наши работы и предприятия на Дальнем Востоке, он втянули в себя целую серию русских людей, вложивших в них свои капиталы, ум и энергию и полюбивших их. Для этих людей отдача Японии Маньчжурии и Ляодуна, падение нашего могущества на Дальнем Востоке – погром...»

К началу Великой войны Петр Николаевич Краснов – командир славного 10-го Донского казачьего генерала Луковкина полка, расквартированного в одном из городков Царства Польского, на границе с Австро-Венгрией. Думы полкового командира, его наблюдения обычаев и нравов местечка, казачьи сборы на войну, первые дни и первые победы на Галицийской земле – это и многое другое талантливейший художник Краснов скрупулезно занесет в свой большой роман-эпопею «От Двуглавого Орла к красному знамени».

... Обучая свой полк и готовя его к боевым действиям, Петр Николаевич любил цитировать великого Суворова, который с детских лет служил ему примером во всем. «С нами Бог и Екатерина!» - повторял Краснов заученные когда-то прекрасные, грозные и полные величия наставления. – Кого из нас убьют – Царство Небесное, живым – слава! Слава! Родство и свойство с домом моим: - Бог, Государыня, Отечество! Горжусь тем, что я Русский!.. Молись Богу: - от Него победа. Пресвятая Богородице, спаси нас, Святителю Отче Николае чудотворче, моли Бога о нас. Без сей молитвы оружия не обнажай, ружья не заряжай <...> Все начинай с благословения Божия и до воздыхания будь верен Государю и Отечеству».

С благословения... До издыхания...

А еще он учил солдат и офицеров не бояться смерти и беречь полковое знамя, ибо оно – живой организм, говорящий о смерти и воскресении, - страшное и бессмертное.

«Бородино... Фер-Шампенуаз... Париж... Варшава... 1775-1875 гг. Что же испытывали те, на кого с истлевающей парчи смотрели из глубины веков – Нарва, Лесной, Полтава, Берлин <...>, перед кем развертывалась слава, уходящая в глубину трех-четырех веков!?» - в блестящей работе по военной психологии «Душа Армии» вопрошает не потерявший чувства восторга перед армейской святынею П.Н.Краснов. И здесь же вспоминает: «... командуя полком, сколько раз ночью я просыпался в тесной галицийской хате или в землянке и видел над своею головою в углу черный чехол, копье с Русским двуглавым орлом внутри и Георгиевский крест под ним. Живым и дарующим какую-то особую силу казалось оно мне...»

Краснов требовал, чтобы при первой просвистевшей пуле, при первом пушечном ударе, как только рвалась таинственная завеса между противниками, - хорунжий при знамени со знаменным урядником снимал чехол, и распускали темно-синее знамя с изображением Спаса Нерукотворного...

Итак, вместе со старинным казачьим полком Краснов вступил в полосу непрерывных боев. В статье «Генерал Краснов. К 50-летию в офицерских чинах» профессор генерал-лейтенант Н.Н.Головин («Русский Инвалид», №138, 1939) подробно раскрывает послужной список Петра Николаевича и дает яркую характеристику его боевого прошлого. Вспоминает его участие в бою при взятии местечка Белжец и станции Любич, за что полковник Краснов был пожалован Георгиевским оружием.

По-военному лаконично описывает он рукопашные сражения, когда брались пленные и многочисленные трофеи, когда подолгу удавалось сдерживать пехотные бригады австрийцев, и непосредственное участие Краснова в стремительных конных атаках... Производство Петра Николаевича в генерал-майоры.

О мужестве Краснова говорит и тот факт, что ранней весной 1915 года, раненный в плечо под Незвиской, он остался в строю, чтобы вместе с казаками, несмотря на лютый буран, атаковать венгерскую пехоту... В результате в плен попадает вражеский батальон с офицерами... Через месяц – новое назначение. Командиром 3-й бригады Кавказской «Туземной» дивизии. Бои у станции Дзвиняч завершаются в мае 1915 года кавалерийской атакой, спасшей положение II Конного корпуса. А к прочим славным наградам Краснова прибавляется орден особой ценности – Святого Георгия 4-й степени.

В суровые дни отступления Русской Армии генерал был назначен начальником 3-й Донской дивизии, но почти сразу переведен во 2-ю Сводную казачью. Именно этой дивизии было суждено прикрывать отход русских войск на самом тяжелом участке фронта. Маневренная война генерала Краснова была хорошо известна военным специалистам, а также отмечена в Журнале боевых действий, и подразумевала тактику вклинивания между наступающими колоннами германцев. При этом генерал умел в своих действиях быть дерзким и неуязвимым.

Принимал участие П.Н.Краснов и в знаменитом Луцком («Брусиловском») прорыве. Командование предполагало использовать опыт его удачливой дивизии в рейде по австрийским тылам по направлению к Ковелю. Туда же должен был пробиваться и Командующий 8-й Армией Юго-Западного фронта генерал Каледин. Луцкий прорыв ему удался, а вот Краснову с его казаками пришлось в пешем строю взламывать австрийскую оборону. Ожесточенные бои вынудили противника искать подкрепления, что, в конце концов, сосредоточило его массированный удар на дивизии Краснова. Казаки стояли насмерть. Их жертвенность способствовала общему успеху всего Юго-Западного фронта.

К сожалению, такие названия селений, как Вулька Галузийска, Тоболы, или Червищенский плацдарм на реке Стоход, почти ничего не говорят сердцу современного «россиянина», приученного в дни памятных дат листать книгу яростных сражений и побед «несокрушимой и легендарной» в годы 2-й Мировой войны. Обильно политые кровью терроризированных советских граждан знамена на несколько десятков лет застили величественного и державного Двуглавого Орла, былой блеск русского офицерства. Бывшие «царские орлы» в СССР покорно превращались в красных командиров, без погон на плечах, символику которых Краснов связывал с крестоношением... Недаром, в нравственном христианском богословии крест – это совокупность жизненных лишений, страданий, невзгод, которые христианин терпеливо переносит в утверждение веры Православной. Отсюда, из области Духа, и такая выносливость русского солдата и русского офицера!

Вспоминая и осмысливая прежний опыт ведения войны, армейский устав, взаимоотношения между офицером и рядовым, генерал Краснов писал: «Наш старый устав, титуловавший офицера «ваше благородие», поминал этим и подчеркивал моральное превосходство офицера и его обязанность благородно себя вести, благородно поступать, быть рыцарем.

В силу этой же моральной обязанности офицера вести себя «по-благородному» в наш старый дисциплинарный устав был введен кодекс об офицерском суде чести, допускавший узаконенные дуэли. Этим способом и солдатам, и офицерам указывалось, что для офицера честь (невесомое) дороже жизни (материального, весомого)».

...«Кругом измена и трусость, и обман...» - запишет в своем дневнике в дни отрешения от престола арестованный в Пскове Государь-Император Николай II. С Государем-Императором должны были сойти с исторической арены и Его верные слуги.

Несомненно, в этот ряд встали, пусть и немногие явленные в своем подвиге, но видные военачальники. И, прежде всего, генерал – хан Нахичеванский; бывший командир Кавалергардского полка граф Менгден, заколотый штыками солдат; Командующий 3-м Кавалерийским корпусом генерал граф Келлер, вызвавшийся помочь плененному Императору («Прикажи, Царь, придем и защитим Тебя»), за что и был отстранен от командования, а позже предательски застрелен петлюровцами в Киеве.

А что же генерал Краснов, известный своими монархическими убеждениями? Разве он не был готов отдать «покой и уют, семейное счастье, силы, здоровье и самую жизнь» во имя Родины и Государя? Он, имевший право переступать через кровь, и переступавший через нее на войне, подобно многим?.. Так или иначе, но и он впоследствии ценою собственной жизни рассчитался за грех высшего генералитета – Цареотступничество.

«Революция и отречение Государя Императора застали П.Н. в окопах у Любашева, в господском дворе Павлинове, - записала при составлении биографии генерала, затребованной баронессой М.Д.Врангель уже в эмиграции, Лидия Федоровна Краснова, не зная, что никакого «отречения» в Пскове не было, а была лишь фальсификация Акта. Ибо, ввиду Основных Законов Российской Империи, невозможен был даже и так называемый «Манифест об отречении». Также никто не мог снять с Помазанника Божьего Его узаконенного Церковью Помазанничества и отменить Его Титул!

Незаконность отречения Государя доказывал в своем труде «Императорский всероссийский престол» (1922) и статс-секретарь Государственного совета, тайный советник Николай Николаевич Корево, находясь уже в изгнании. Впрочем, никто и не видел вразумительного документа «об отречении», не говоря уже о том, что даже ловко изготовленная февралистами подделка не была представлена Правительствующему Сенату накануне ее опубликования.

Но общественное сознание, получавшее в те годы мировые и отечественные сведения (пищу для ума) из газет, усвоило одно: «Государь отрекся». Поэтому Лидия Федоровна Краснова поясняла Марии Дмитриевне Врангель: «Считая невозможным после отречения Государя Императора и образования Временного правительства служить, П.Н., как и его командир корпуса, генерал Гилленшмидт, подал прошение об отставке. Прошению этому хода дано не было».

После того, как на станции Видибор в мае 1917-го генерал был арестован казаками, приукрасившимися красными бантами, а затем отправлен для расстрела в Минск, он уже «не счел возможным оставаться во главе предавших его казаков и вторично подал в отставку». «Отставка не была принята, - констатирует Л.Ф.Краснова, - но П.Н. был освобожден от командования 2-й казачьей Сводной дивизии и назначен Командующим 1-й Кубанской казачьей дивизией...» А 26 августа 1917 года, Приказом по Армии и Флоту, он был объявлен Командующим 3-м Конным корпусом...

«Корниловский» поход, в котором должно было принять участие и воинское соединение генерала, завершился, едва начавшись. Краснов был вновь арестован, на этот раз – в Пскове, где провел ночь в местной тюрьме. Освобожденный начальником Штаба Верховного Главнокомандующего генералом М.В.Алексеевым, генерал Краснов отбыл с корпусом под Петроград. Потом последовал еще один поход обреченных. Теперь – против захвативших в Петрограде власть большевиков. Поход, окончившийся «предательской» Гатчиной, Смольным, домашним арестом и побегом в охваченные революционным бурлением Великие Луки, где казаки оставили о себе своеобразный след... Некоторые, правда, исправно распевали по вечерам старый русский гимн «Боже, Царя храни...», чем нарушали сон обывателей.

 Известное письмо Атаману А.М.Каледину, было также написано генералом Красновым в Великих Луках. В нем Петр Николаевич строил планы о будущем Дона и предлагал пути духовного оздоровления Войска Донского. «<...> пережив весь развал армии в строю, - писал он, - непосредственно командуя частями, я пришел к такому заключению, что казаки стали совершенно не боеспособны, что единственное средство вернуть войску силу – отпустить всех по домам, призвать на их место под знамена молодежь, не бывшую на войне <...>. Для подготовки офицеров <...> создать в Новочеркасске офицерскую школу и расширить училище...»

 

«А У НАС, НА ДОНУ...»

 

Всколыхнулся, взволновался

Православный Тихий Дон,

И послушно отозвался

На призыв свободы он...

Дон своих детей сзывает

В круг державный, войсковой.

Атамана выбирает

Всенародною душой...

Слова этого Донского гимна были одобрены в сентябре 1918 года Большим Войсковым кругом. Именно в бытность на Дону Атамана П.Н.Краснова у Всевеликого Войска появился свой флаг, свой герб, свой гимн, в основу которого была положена известная песня. Тогда же на Дону были восстановлены законы Российской Империи, а законы Временного правительства и декреты Совета народных комиссаров отменены. Когда стало достоверно известно, что Император Николай Александрович был замучен вместе с Семьей, в донских храмах после окончания литургии по Царственным Романовым начали служить панихиды...

К своим прежним традициям возвращалась и дорогая сердцу Петра Николаевича армия. Конечно, не все выходило так бравурно, как в Донском гимне: казачество успело достаточно вкусить запретного плода от разлагающей дух революционной пропаганды, сомневалось и думало тяжелую думу о будущем Донского края. Когда же справилось с сомнениями, вместе с Доном «всколыхнулось, взволновалось», то избрало себе и нового атамана. Это произошло 4/17 мая 1918 года в Новочеркасске. Круг спасения Дона наделил авторитетного в казачьей среде генерала Краснова, еще недавно скрывавшегося от большевиков в станице Константиновской, поистине диктаторскими полномочиями.

«Ясновельможный Пан Гетман, Друг и Брат мой Павел Петрович! – писал в письме бывшему Кавалергарду Скоропадскому генерал Краснов в тот же исторический день, 4/17 мая. – Тяжелые обстоятельства внутренней разрухи в родном мне Войске Донском заставили меня согласиться взять на себя крест управления Войском и принять предложенное мне место Войскового Атамана при условии дарования неограниченной власти. <...> Я преследую те же цели, что и Вы. Мои помыслы и вся моя работа направлены к тому, чтобы создать единую неделимую Россию. Временно, ввиду упорства большевицкой власти народных комиссаров, приходится примириться на создании Южно-Русской федерации, тесно связанной торговлею и промышленностью с Германией...»

И, тем не менее, энергично взявшемуся за восстановление прежней жизни на Дону Краснову, нет-нет, да и виделась в переходах Атаманского дворца тень прежнего Атамана, не выдержавшего погибельной для России «говорильни». Застрелившийся и тайно погребенный герой Великий войны, Алексей Максимович Каледин отождествлял для Краснова все самое лучшее, нравственно здоровое, что могло быть сосредоточено на Дону в ту пору, вместе с «Вечной памятью», что служили в храмах Новочеркасска по чисто донским героям и предводителям, Атаману Платову и генералу Бакланову. К сожалению, на Дон Краснов сумел прибыть только на другой день после похорон Каледина.

«На Дону положение дел было другое, - вспоминал в «Записках белого партизана» кубанец генерал-лейтенант А.Г.Шкуро. – Тогдашний донской атаман генерал Краснов поставил себя в совершенно независимое относительно главного командования положение. Бывший Атаманец, убежденный монархист, германофил по необходимости, Краснов был человеком широкого и разностороннего образования, громадной трудоспособности и железной воли. Он вел Дон твердою рукой. Организовав многочисленную, прекрасно вооруженную и стойкую Донскую армию, Краснов освободил от большевиков всю территорию Дона, а также часть Богучарского уезда Воронежской губернии...»

26 августа 1918 года Петр Николаевич был произведен Большим Войсковым Кругом в чин генерала от кавалерии. «За выдающиеся заслуги перед Родным краем». И это производство уже в эмиграции утвердил Великий князь Николай Николаевич-младший.

Да, Краснову, действительно, многое удалось на Дону, несмотря на чинимые его Белому Делу преграды. Интеллигенция, которую он, мягко говоря, едва переносил за космополитизм и приверженность различного рода политическим партиям и интригам (чего стоил только один конфликт с бывшим председателем Государственной Думы, «февралистом» М.В.Родзянко, которого пришлось выслать за пределы Войска!), обвиняла генерала в свертывании демократии. Добровольцы во главе с генералом Деникиным, предполагавшим играть ключевую роль в борьбе за «Великую, Единую и Неделимую» Россию, не только откровенно упрекали Краснова в «немецкой ориентации», но были недовольны и его вполне обозначившей границы самостийностью.

Но занявшие Украину, Ростов и Таганрог немцы, так или иначе рвущиеся к кавказской нефти, безусловно, вызывали настороженное отношение и у Донского атамана, лишь ради блага Донской земли предпочитавшего вступать с ними во взаимовыгодные контакты. Так, в обмен на поступающее с Дона продовольствие союзники поневоле присылали станичникам остававшееся на русских военных складах на Украине вооружение, которым, в свою очередь, Краснов делился с Добровольческой Армией. Разумеется, эту помощь приходилось скрывать от ревнивых германских глаз, как и тот факт, что донские казаки принимали активное участие в боях добровольцев за южные районы Донской области.

О тесном сотрудничестве Войска и Добровольческой Армии свидетельствует и секретное обращение к Атаману Краснову начальника Военного и Морского Отдела Добровольческой Армии генерал-лейтенанта А.С.Лукомского от 19 октября (1 ноября) 1918 года.

«Ввиду острой нужды в предметах артиллерийского снабжения, - пишет он Атаману Краснову, - обращаюсь к Вашему Высокопревосходительству с покорнейшею просьбой, не признаете ли возможным уделить Добровольческой армии часть <...> запасов или оказать Ваше содействие к получению армией от Украины под видом снабжения Дона следующих предметов артиллерийского довольствия: 1) 100 пулеметов «Льюиса» и 5 миллионов патронов к ним, 2) 10 тысяч ручных гранат, 3) 5 миллионов ружейных патронов россыпью, 4)75 тысяч 3-х дюймовых пушечных патронов, из них 25 тысяч шрапнелей и 50 тысяч гранат, по возможности французских...»

Не следует забывать, что и пополнявшие ряды добровольцев офицеры и юнкера попадали из России на Дон, к своим вербовочным пунктам, через германские кордоны. При этом, согласно донесению атамана Зимовой станицы Войска Донского генерал-майора герцога Н.Н.Лейхтенбергского, осторожное немецкое командование, заключившее Брестский мир с большевиками, в приватных беседах настаивало, на том, чтобы жаждущие борьбы с большевиками «добровольцы» посылались непосредственно к Краснову, «а не прямо в Добровольческую армию».

Когда добровольцы ушли на Кубань, Атаман продолжил готовить «свой большой ответ» большевикам, заключавшийся, конечно же, в полном их свержении не только в границах Всевеликого Войска Донского, но и по всей России. Выступая в сентябре 1918 года на Большом Войском Круге в Атаманском дворце, Краснов, куда больший реалист, чем многие его оппоненты, пророчествовал: «... не спасут Россию ни немцы, ни англичане, ни японцы, ни американцы – они только разорят ее и зальют кровью. <...> Спасут Россию ее казаки! <...> И тогда снова, как встарь, широко развернется над дворцом нашего Атамана бело-сине-красный русский флаг – единой и неделимой России. И тогда кончен будет страшный крестный путь казачества...»

Как же это было далеко, почти несбыточно! Но слова эти, разумеется, запомнят союзники Добровольцев – англичане и французы, чтобы припомнить в 1945-м! И Атаману, и его казакам.

В «германской» ориентации Краснова времен Гражданской войны, которую диктовало стремление Германии, в отличие от англичан и французов, сохранить целостность России, а не расчленить ее, союзники увидели неразрывную связь с другими событиями и сделали Атамана их заложником, обменной картой в их большой игре с «Советами», чьи войска в 1945-м заняла пол-Европы.

В своей большой игре против Атамана выступит и генерал Деникин, чтобы, в конечном счете, лишить его полномочий. При этом лишится сильного союзника, готового бороться с большевиками единым фронтом и использующего все противоборствующие им силы.

... Но сколько талантов – ораторских, писательских и полководческих, сколько доводов, опиравшихся на знание истории Донской земли, потратил потомственный казак из Петербурга, чтобы вызвать к жизни донской патриотизм!.. Кроме того, нужно было налаживать экономику, заниматься земельным и финансовым вопросами, оживить торговлю, восстановить работу железнодорожного и речного транспорта.

С большим интересом подходил Петр Николаевич к идее разработки проектов Волго-Донского и Донецко-Днепровского каналов. За девять месяцев атаманского правления в сфере образования было открыто восемь гимназий, начальные школы. В программу преподавания Новочеркасского военного училища Атаман Краснов ввел курс военной психологии и сам читал ее юнкерам. Это нововведение, по мнению профессора Н.Н.Головина, представляло собой факт громаднейшего значения в истории Русской Военной Школы.

Краснов создавал армию – молодую, не имевшую военного опыта, но и не страдавшую от опыта «окопной правды», навязанной старым казакам полковыми комитетами и заразившей их «ядом большевизма». Продолжал Краснов вести и свою маневренную войну в политике, постоянно меняя тактику: то грозил «любезным сердцу германцам» новыми контактами с добровольцами, то составлял секретное и дружественное письмо Кайзеру Вильгельму II. Письмо, которое большевицкие историки, да и не только они, не раз ставили в упрек Донскому Атаману, между прочим, было коллегиально обсуждено и отредактировано на Совете управляющих отделами Войска Донского 2/15 июля 1918 года.

«Два месяца борьбы доблестных казаков, которую они ведут за свободу своей родины с таким мужеством, с каким в недавнее время вели борьбу против англичан родственные Германскому народу буры, увенчались на всех фронтах нашего государства победой, и ныне Земля Всевеликого Войска Донского на девять десятых освобождена от диких красногвардейских банд».

Так писал Кайзеру Вильгельму глава самостоятельного государства, отложившегося от попавшей под большевицкое ярмо России, Атаман Краснов, предупреждая Его Императорское и Королевское Величество о вступлении Войска в союз с Астраханским и Кубанским казачьими войсками. Ибо, «молодому государственному организму... трудно существовать одному».

 Также просил «ярлык», то есть признания за его Войском права на самостоятельное существование, и, по мере освобождения территорий соседних с ним Кубанского, Астраханского и Терского войск – признания и права на самостоятельное существование всего Доно-Кавказского Союза.

Но главным в этом письме было прошение о признании в прежних географических и этнографических размерах Войска Донского, помощь в разрешении спора между Украиной и Войском Донским из-за Таганрога и его округа в пользу Войска, которым оно владело более 500 лет. Территориальных притязаний по стратегическим соображениям, в общем, было немало. Это и присоединение к Войску городов Камышина, Царицына и Воронежа, а также станций Лиски и Поворино. И даже дерзкое требование к германскому Кайзеру оказать давление на советские власти, чтобы они очистили пределы Войска Донского от своего присутствия.

Но каким бы красноречием и историческими реверансами в отношении прошлой русско-германской борьбы на полях Европы не разбрасывался составитель письма, какие бы смелые и далеко идущие планы для своей малой родины не строил, его послание успеха не имело. Уж слишком много взаимоисключающих политических узлов было завязано в тот период. И с Украиной, и с теми же германцами, державшимися более чем неопределенно. И с интеллигенцией в лице, к примеру, все того же М.В.Родзянко, из-за действий которого секретное письмо к Кайзеру стало достоянием «общественности», вызвало политический скандал и было использовано против Атамана Краснова.

Таким образом, миссия Зимовой станицы (казачьего Министерства иностранных дел) во главе с Н.Н. Лейхтенбергским потерпела крах. К немецкому Императору посланник Краснова допущен не был, и предложения Атамана так и не дошли до Августейшего адресата. Его Высочеству Николаю Николаевичу, герцогу Лейхтенбергскому оставалось одно: подать прошение об отставке.

9/22 августа 1918 года своим рапортом он доносил Атаману мнение немецкой стороны в отношении интересующей Дон повестки: «... ввиду достигнутого на основании Брестского договора соглашения с советским правительством, Германия не может признать самостоятельности Дона, не оговоренной в договоре, иначе как после признания ее Советской Россией...» Также стало понятно, что и официальной поддержки Дону оружием Германия более оказывать не сможет.

Как ни тяжело признать, но весь парадокс Белой борьбы на Юге России заключался в ее изначальной обреченности, в отсутствии благословения на победу свыше. Правда, добровольцы об этом не знали и упрямо верили в счастливый исход правого дела. Да и кто бы посмел сказать нечто такое героическим Дроздовцам или Марковцам, юным донским партизанам полковника Чернецова, воспитанникам кадетских корпусов, порубленным червонными казаками в серебряной степи?! Кто посмел бы сказать об этом глубоко верящему в правоту русского дела генералу Краснову, считавшему и вполне закономерно, что «тем и страшна гражданская война, что на ее почве родится не уважение к противнику, как в настоящей войне, а ненависть и презрение. Не рыцарство, а тупая жажда убийства. Не доблесть и честность, а жажда наживы...»

Обреченность Белой борьбы обусловливалась даже не тем, что ее умные, образованные и опытные в военном искусстве вожди не могли столковаться и избрать единого водителя (а единым и объединяющим началом мог быть только Царь!), перед которым склонили бы они смиренно свои головы; трагическая обреченность была заложена участием в Белом движении тайных сил – членов масонских лож, соединенных братской клятвой и вредивших русскому национальному сопротивлению. Эти силы воздействовали на правительство генерала Деникина, почти сплошь состоявшее из «вольных каменщиков», а позже мешали в Крыму мужественной работе генерала Врангеля. Они же, почитая развенчанные профессором Иваном Александровичем Ильиным «Заветы февраля», пошли ва-банк, когда Атаман Краснов издал на Дону приказ служить панихиду по убиенному Царю-Мученику и стал поощрять статьи в местной газете «Донской край», направленные на защиту монархического строя в России.

Вот как передают атмосферу создавшихся противоречивых настроений в войсках, литературные герои Краснова, оба – деникинцы, в романе «Понять – простить». Контрразведчик, с университетским значком, явно сомневаясь, спрашивает у потомственного офицера Светика (Святослава) Кускова: «Разве возможна теперь где-нибудь монархия?..» На что молодой человек говорит твердо: «<...> - пока вы не напишите на своем знамени это великое, святое слово, у вас не будет победы.

- Ну что вы, Кусков! С Деникиным только потому и идут, что он без царя идет. Англичане и французы ни за что помогать не станут, если он выкинет на знамени монархические лозунги. А теперь вся общественность с ним».

В том, что не могли иметь удачу те, кто шел против Государя в прошлом, и те, кто вступил в ряды контрреволюционеров в настоящем, а сам славословил ее идеи, генерал Краснов был глубоко убежден, и этим характерным убеждением пронизано все его литературное и эпистолярное наследие. Оно стало частью его Реконкисты в защиту Русской идеи, под знамена которой он собирал честных русских людей, не забывших Бога и преданных монархическим идеалам. Но были и другие...

Созданный в Париже Политический центр российского масонства в лице того же Временного комитета, пишет современный исследователь О.А.Платонов в книге «Тайная история масонства», координировал подпольную «работу» масонов, стремясь придать Белому движению республиканско-космополитический характер, сделав из него послушное орудие Антанты, а, по сути дела, масонских кругов Англии и Франции.

В то же время, разбирая причины поражения Белого движения на Юге, Северо-западе, в Сибири, автор глубокого труда «Вождю III Рима» М.В.Назаров справедливо замечает: «Лишь в 1922 году во Владивостоке был последний верный всплеск Белого движения в виде Приамурского Земского Собора при участии Церкви – то есть с симфоническими взаимоотношениями политической и духовной властей. Это была единственная в Белом движении попытка восстановить дофевральскую государственную легитимность. Собор осознал главной причиной смуты утрату удерживающей монархической государственности и провозгласил единственным выходом из кризиса ее восстановление в лице династии Романовых; он признал ее царствующей, восстановив в подконтрольном генералу Дитерихсу крае дореволюционные Основные законы. <...> Но физических сил для сопротивления в 1922 году уже не оставалось...»

В то, что восстановление монархии на территории Русской земли, освобожденной от большевизма, возможно, свято верил и Петр Николаевич Краснов. И, надо полагать, что с учетом принятых Приамурским Земским Собором документов, написаны в эмиграции такие его романы, как «Белая Свитка», «За чертополохом», «Подвиг». А неоднократные встречи и переписка с представителями Дома Романовых и поступление в распоряжение самого старшего из Великих Князей – Николая Николаевича-младшего, говорят лишь о той большой и поступательной работе, что проводил Петр Николаевич.

Перебравшись во Францию, Краснов постоянно осведомлял Великого князя о том, что происходит в России и в казачьих станицах Зарубежной Руси. Ни почтенный возраст, ни телесные немощи, только прибавлявшиеся с годами, ничто не мешало ему оставаться в рядах воителей за Русскую – Божию Правду.

Да, нет никаких сомнений в том, что Петр Николаевич, был хорошо знаком с такими произведениями, как «Тайная сила масонства» А.Селянинова, «Ночные братья» графини С.Толль, «Близ есть, при дверех» С.Нилуса. Не чужды ему были и пророческие размышления Ф.Достоевского. А чтение Евангелий соединяло душу со Словом Божиим, и не прерывало незримой связи Времен. Чтение позволяло трезво оценивать нависшие над христианской цивилизацией угрозы, которые тот же Сергей Нилус, публикатор «Протоколов собраний сионских мудрецов», предварил недвусмысленной строкой: «О том, чему не желают верить, и что так близко»...

По всей видимости, серьезно относился П.Н.Краснов и к Каббале, учению, зародившемуся в древней Халдее, и к Талмуду, в котором целые трактаты были посвящены крови и убою скота. Разумеется, не кровь животных волновала православного христианина Краснова...

Каббалой и Талмудом интересовались многие русские религиозные мыслители и исследователи – Василий Розанов, отец Сергий Булгаков, Владимир Даль... А Лев Тихомиров в фундаментальном труде «Религиозно-философские основы истории» подчеркивал, что Каббала родилась окутанной в магию и чародейство, она же остается, в смысле искусства, достоянием лишь посвященных. Цитируя Н.Переферковича, автора предисловия к книге Папюса «Каббала, или наука о Боге, Вселенной и Человеке», Тихомиров соглашается с тем, что, за немногим исключением, современные евреи знакомятся с Каббалой не по древним источникам, а по сочинениям, написанным на европейских языках. «Где-нибудь, в глухих местечках Польши и Галиции, вдали от центров цивилизации, находятся еще среди стариков любители Каббалы, но их Каббала – не та умозрительная философская Каббала <...>, а нестройный ряд мистических и суеверных представлений...». Но так ли они нестройны и суеверны?.. И не «в глухие ли местечки Польши», одним из которых был городок Замостье, был направлен в 1913 году полковник Краснов?..

Там, в Замостье, наблюдал он нравы и обычаи местечкового захолустья, о которых так осторожно, полунамеками говорят Тихомиров и Переферкович. Там встречался с представителями еврейского мира: портными, купцами, молочниками, мелкими ремесленниками. В том числе и с раввинами. По описанию Краснова, это были «косматые странные длиннобородые старики в длиннополых лапсердаках, неопрятные и подозрительные» («Ларго», часть 2, глава 5), но, несомненно, духовно влиявшие на жизнь местечка.

Литература мистического характера, где ни в коей мере не было исключено воздействие на человека мира невидимых сущностей и одержимых ими адептов, все более проливала свет на цели и характер движущих сил двух переворотов 1917 года, на саму суть революции, однозначно, антирусской. Осмысление пережитых событий перекочевывали в пророческие книги П. Н.Краснова. В них, по сути, предсказана и судьба писателя-подвижника, прототипом которого в какой-то степени послужил уже упоминаемый нами генерал Егор Иванович Акантов из романа Краснова «Ложь», изданного в Германии.

«Совсем недавно было большое масонское собрание, были собраны братья разных лож, были допущены и «профаны». Один из руководителей Великой Ложи Франции читал доклад об угнетении духа.

Акантов слушал пламенную речь, произнесенную по всем правилам ораторского искусства. Оратор нарисовал яркую картину насилия духа, кровавых преступлений, совершенных после войны в Западной Европе. Маститый венерабль (председатель) вспомнил всех тех, кто был угнетен. Сытое лицо его лоснилось от возмущения, на круглый живот опускался белый кожаный овальный передник, и золотая звезда на нем, знак разума и знания, излучала свет <...>. Венерабль громил всех, кто восстал против демократии и коммунизма. Он называл людей порядка, закона и справедливости «жестокими ретроградами...»

На этом собрании был русский брат «профан»... Он послал венераблю записку с рядом вопросов. Он, как и должно было сделать русскому, спросил венерабля, почему тот, громя фашистов <...>, громя правительства, добивающиеся порядка и возможности для каждого человека труда, ни словом не обмолвился о том, что делается в России?.. Почему не упомянул о тысячах епископов, священников и монахов, замученных только за свободное исповедание своей веры в Бога, о миллионах солдат и офицеров, крестьян и рабочих, расстрелянных, умученных голодом и непосильными работами в концентрационных лагерях на Крайнем Севере?.. <...> В эти дни страшная сущность большевизма была раскрыта во всем его безобразии <...>

Венерабль прочитал записку и, сойдя с подиума, блистая масонским передником, со звездой на круглом животе, направился к русскому брату «профану».

- Et bien, мon ami (Итак, мой друг), - сказал венерабль, покровительственно кладя руку на плечо «профана».

Он всем своим видом показывал свое превосходство над «профаном». Его голос был важен и не допускал ни критики, ни возражения.

- В Вас говорит ваша ame slave, славянская душа, полная туманного мистицизма. Это все воображение, вера в преувеличенные слухи, никак и ничем не подтвержденные официально. Циркуль и треугольник масонского исследования должны раньше все это измерить и исследовать. <...> Мне и другие русские братья говорили об этом явлении... Но... Где же доказательства?..»

Роман «Ложь», отрывок из которого процитирован, был окончен Красновым в тот приснопамятный для русской эмиграции 1939 год, когда в Италии утвердился фашизм, в Германии правили национал-социалисты, в Испании завершалась борьба генерала-христианина Франко с красными интернациональными бригадами. Во Франции левому «Народному Фронту» сопротивление оказывали комбатанты 1-й Мировой, объединившись под знаменами полковника де ла Рока в консервативную организацию «Огненные кресты».

И там же, во Франции, были похищены, а, значит, обезврежены для дальнейшего делания вожди Русского Обще-Воинского Союза, генералы А.П.Кутепов и Е.К.Миллер. Устранялись все, кто представлял угрозу, стоял на пути либерально-масонских и большевицких кругов. В воздухе Европы носился запах новой большой войны, и русские воины-эмигранты, в том числе казачество, сознавая, что не все еще потеряно в битве с лицемерными демократиями, готовились к схватке за национальную Россию.

Зарубежный съезд русской эмиграции, прошедший еще в апреле 1926 года в Париже, словно заглядывая в будущее, провозгласил: «СССР – не Россия и, вообще, не национальное государство, а русская территория, завоеванная антирусским Интернационалом». Среди более, чем 400 участников этого большого заграничного собрания, не пожелавшего выказать безоговорочного подчинения Великому Князю Николаю Николаевичу, и расколовшего русскую эмиграцию, был и принципиальный противник съезда генерал Краснов...

В приближающейся мировой схватке, которая станет для русской военной эмиграции «2-й Гражданской», ставка делалась не на Британию или США, а на Германию, благо, что среди немцев было немало бывших подданных Российской Империи, офицеров царского производства, не забывших годы службы в Государевой гвардии. Да и разве не русские эмигранты, к которым немцы отнеслись в 20-е годы с большим сочувствием, нежели другие народы, за исключением сербов, вызвали пробуждение и подъем немецкого национального сознания?..

Возможно, предвосхищая события, Краснов не случайно ввел в роман «Ложь», достоверно передающий предвоенный дух Германии и Франции, безымянного генерала-галлиполийца, который рассуждал примерно так: «Ничего так не хотел бы, как снова пережить это время Гражданской войны». А когда его собеседник возражал ему: мол, как же драться со своими, идти брат на брата? – то в ответ слышал не просто отповедь, а исповедь сердца: «Китайцы, накурившиеся опиумом, пьяные латыши, интернациональная рабочая сволочь, мне, честному русскому человеку, - не братья... <...> Они шли разрушать Россию, разорять русскую культуру, грабить население, насиловать женщин, надругаться над верой во Христа... Я все это защищал и отстаивал. И, если для этого нужно было убивать – надо было и убить... <...> - они были врагами моей родины...»

... После того, как немцы, растревоженные собственной революцией, покинули пределы Украины, Атаман Краснов оказался фактически без союзников. Казачий дух к сопротивлению заметно угасал. Надежда на то, что Краснову удастся установить контакты с представителями Антанты, не оправдалась. В качестве вождя Вооруженных Сил Юга России (ВСЮР) практичные французы и вероломные англичане упорно видели русского генерала-демократа Антона Ивановича Деникина, но никак не русского генерала-монархиста Петра Николаевича Краснова, к тому же, еще и казака!

И если, по окончании Белой Вандеи, проследить дальнейший путь Деникина, генерала и писателя, можно убедиться: корректность, проявляемая союзниками к нему на протяжении всей его жизни, будет последовательной и безоговорочной. Автор «Очерков Российской смуты» скончается в Детройте, и во время похорон американские военные воздадут Антону Ивановичу все достойные его высокого чина почести. Воздадут и в постсоветской Москве в 2004 году, когда его прах доставят на кладбище Донского монастыря. Туда, где покоится и часть пережженного и «неопознанного» праха генерала Краснова. Случайность? Но кто и что может противостоять на земле Промыслу Божьему?.. Промысел Божий раскрывается не сразу, да и тем, кто готов его постичь и воспринять.

Для французов и англичан Петр Николаевич был «слишком» русским, «слишком» национально мыслящим, а, значит, и непредсказуемым. И, тем не менее, давая впоследствии характеристику его личности, предводитель союзнической Миссии генерал Пуль искренно назвал Краснова одним из способных белых генералов.

4 января 1919 года началось наступление Красной армии на Южном фронте: донцы были атакованы по всей его линии. Не заставила себя ждать и мощная психическая обработка казачества большевицкими агитаторами, в результате которой было оставлено поле боя... Снова возобновились переговоры: Краснов – Деникин. И снова союзники требовали подчинения Краснова... Изнуренные казачьи войска ожидали от Антанты поддержки в живой силе, но только геополитические интересы все еще удерживали англичан и французов на богатом российском Юге. Донская же армия продолжала разваливаться. За ее развалом неминуемо следовал и крах Добровольческой, то есть Вооруженных Сил Юга России, недоверие к которым у местного населения усугубляло присутствие в ее рядах иностранных советников и наблюдателей. Итак, намек на сердечность, или «сердечное согласие», был только в названии военного союза!

Именно тогда завязывались те таинственные, и лишь на первый взгляд случайные узлы, которые так трагически свяжут судьбу казачьего генерала Краснова с представителями западных демократий впоследствии. «Союзники» не забудут ему ни его монархических взглядов, ни его самостоятельной политики на Дону; не простят Краснову и его нежелание подчиниться власти французского Главнокомандующего генерала Франше Д‘Эспре (одно из условий помощи союзников в борьбе с большевиками). Припомнят Донскому Атаману и его дружественное письмо к германскому Кайзеру...

Все эти таинственные и лишь, на первый взгляд, случайно затянутые узлы будут распутаны в мае 1945 года в Восточном Тироле. А обмен адмирала Редера и других германских морских офицеров на казачьих вождей во главе с престарелым генералом П.Н.Красновым станет еще одной взаимовыгодной сделкой антихристианской «закулисы» и таких же безбожных советских правителей.

...Раздираемый массой политических противоречий, 2/15 февраля в Новочеркасске собрался Войсковой Круг, к которому оппоненты Краснова хорошо подготовились. На нем шумно потребовали отставки Командующего Донской армии генерал-майора С.В.Денисова и выразили недоверие Атаману Краснову. Петр Николаевич не стал спорить – его сердце пребывало в глубокой скорби от всего того, чему он стал свидетелем. Поэтому, казалось, подал в отставку без сожаления.

Можно себе только вообразить, чем был для петербургского казака, большого знатока и почитателя донских традиций, П.Н.Краснова, батюшка Тихий Дон, земля его предков, и как тяжело, должно быть, прощался он со всем, что подпадало под это древнее и глубинное понятие. Но свидетели его прощания отмечали внешнюю беспристрастность и спокойствие вышколенного гвардейца.

 «Глубокоуважаемый Евгений Иванович, я сейчас отказался от должности донского атамана, и думаю, что моя отставка будет принята, - писал Краснов генерал-лейтенанту Е.И.Балабину в деловом письме от 2 февраля 1919-го. – У меня находятся две лошади Провальского завода, кобылы Горынь и Галька, из коих первую я выездил лично, и вторая выезжена под моим наблюдением. Я очень просил бы Вас передать этих лошадей, как казенно-офицерских: Горынь начальнику Новочеркасского военного училища и Гальку командиру сотни этого училища. Если это невозможно, то верните их на завод...»

Позже, проживая во Франции, генерал займется ежедневной выездкой другой лошади, которую и называть станет на французский лад – Lucette. Она же скрасит многие прогулки Петра Николаевича в живописных окрестностях деревушки Сантени, которые для него, русского кавалериста, были необходимы, как глоток свежего воздуха. Но это потом, а пока следовало привести в порядок донские дела...

Когда поезд с бывшим Атаманом Красновым и его супругой Лидией Федоровной прибыл в Ростов, на перроне его встречал почетный караул от Лейб-Гвардии Казачьего полка. В тот день шел снег...

- Я уже больше не атаман вам, - сказал Петр Николаевич встретившим его казакам, - не имею права на почетный караул. Я смотрю на ваш приход сюда со святым штандартом, как на высокую честь и внимание. Вы мне дороги, ибо я связан с вами долгими узами, и узами кровными...

Потом он, коленопреклоненный, целовал полковое знамя. Скорее всего, понимая, что на Дону ему больше не бывать. И, в то же время, 50-летний генерал предвидел, наверное, предвидел, что Небесный Дон, его Дон, еще впереди. Неожиданно ярко вспыхнули перед глазами картины уходящей «Родины... дома... того, что было. Исаакиевский собор и торжественные службы в нем. Зимний холод и сумрак огромного храма, мягкий аромат ладана и воска, малахит и ляпис-глазурь золотого иконостаса, металл, отражающий огоньки свечек, и <...> совершенное пение митрополичьего хора. Истовое православное богослужение».

Внешне спокойный и бесстрастный, он уже вкладывал в уста своего литературного героя – ведь они, его персонажи, как тени, шли по пятам! – слова, полные душевной муки: «Боже мой, что мы потеряли! Как могли мы все это так легко оставить и сдать? <...> Как смели мы не победить и остаться живыми?..»

Похоже, этот возглас генерала, его плач по всему русскому слышится до сих пор. Плач казака, прощавшегося с Доном, а заодно и с Санкт-Петербургом, но осенявшего широким крестным знамением всю Россию...

Генерал прощался с Доном, но его Дон уходил за ним следом. Он также становился беженцем. Он настигал его и потом, в берлинской филармонии, везде, где приходилось слушать знаменитый на весь мир и скитавшийся по всему миру Хор Донских казаков под управлением Сергея Жарова. В его репертуаре были русские народные, солдатские, казачьи песни, национальные гимны разных стран (хор продолжал исполнять во время концертов русский национальный гимн «Боже, Царя храни...»). Пел и духовные произведения Гречанинова, Кастальского, Чеснокова, являвшиеся частью православного богослужения. И это согревало сердце генерала-беженца.

О том, что Краснов хорошо знал последование Божественной литургии, свидетельствует все им написанное. Так, в романе «Опавшие листья» петербургский гимназист Федя Кусков, воспитанный богобоязненной матерью, познавшей и блеск придворного мира, и бедность разоряющегося «дворянского гнезда», любит бывать в гимназической церкви, читать псалмы на клиросе и помогать священноначалию во время службы. Эта трепетная любовь к Богу, ко всему, на чем лежит Его ясная благодатная печать, крепла в мальчике и тогда, когда он стал воспитанником Александровского кадетского корпуса; она пламенела в его душе, подобно лампаде, в те тихие и радостные часы, когда Федя, будучи юнкером, сопровождал свою маму в храм; она не угасала и тогда, когда безжалостно подступало житейское море и требовало совестливого поступка. Когда предстояло сделать выбор между любимым Государем Александром III и любимым старшим братом, связавшим жизнь с революционерами... Как помочь ему, заблудшему, и при этом не запятнать юнкерского мундира?..

Именно благодаря укрепляющейся в душе вере прозрел однажды Федя Кусков (читай – Петр Краснов!), испытав высокий душевный подъем при виде русских войск, идущих стройными «коробками» на парад, и гордо воскликнул: «Да ведь и я русский!..» И сколько чувств встрепенулось в нем, словно рядом с мальчиком встали воедино все святые воители, все воины Христовы, живот свой «за други своя» положившие, за Святую Русь молящиеся вместе с живыми, благословляющие на ратные подвиги и его, чьей Дамой сердца была Россия. Как и у Петра Николаевича.

... И вот печальной и больше не волнующей воображение незнакомкой, снявшей траурные перья, эта, или какая другая Дама (а, может, двойник той, прекрасной и величавой) проходит медленно меж тесно сдвинутых кресел берлинской филармонии. Присаживается в одно из них и разворачивает программку вечера, читая по-немецки, про себя: «Литургия верных», сочинение Александра Гречанинова, «Хвалите имя Господне...»... И видит рядом с собой стареющего генерала Акантова. Чинно раскланиваются, как старые знакомые. Впрочем, в концертном зале в этот вечер собралось немало русских: бывших петербуржцев, москвичей, ростовчан, нижегородцев... Пришли послушать казаков Жарова, предаться ностальгии. «Была великая Россия!..»

«Уже колебались, колыхались в воздухе осторожные, почтительные, воздушные, точно и, правда, в облаках кадильного дыма несущиеся, порхающие около Царских врат «Заповеди блаженства». Акантов видел, как медленно и торжественно идет «Малый вход». Огромное золотое Евангелие лежит на плечах рослого, красивого диакона. Акантов слышал и воспринимал всем сердцем слова: «Благословенны есте, егда поносят вам, и ижденут и рекут всяк зол глагол на вы лжуще Мене ради...»

«О, сколько, сколько поносили нас за эти жуткие послереволюционные годы, - думал Акантов, - сколько лгали про нас. <...>

Акантов не концерт слушал, а истаивал в горячей молитве, такой, какой в храме не испытывал. Он переживал свое старое, когда горячо верил, когда ходил в церковь, веруя, что в ней, во Христе, истина, когда не искал ее, как ищет теперь, разуверившись в Церкви».

К счастью, в отличие от своего героя, генерал Краснов был человеком неизменной и глубокой веры, обладал сильным мистическим сознанием, дававшим ему и сильные религиозные переживания. Вера позволила приблизиться и к более тонкому, духовному восприятию музыки, поэзии, истории, смысла национальной жизни, задушенной на родине.

Осиянный светом проповедничества, зарабатывая на хлеб писательским трудом, Петр Николаевич устами своих замечательных, русских героев, провозглашал: «Честь... Долг... Святость знамени... <...> неприкосновенность погон и мундира... Доброе имя полка... Честь семьи... пускай это фетиши... Пускай называют Дон-Кихотами тех, кто служит идее, кто начертал на своем знамени одно слово: «Россия», окутал его трехцветным флагом и стал умирать за него на Лемносе и в Галлиполи. Пускай те мученики, что теперь в лесных дебрях и на шоссейных дорогах, под дождем, во вьюгу <...> работают на непривычно тяжелой работе, пускай они – Дон-Кихоты!.. Но не станет этих Дон-Кихотов, и останется большевицкая чрезвычайка, кровь, трупы, насилие, да разврат разнуздавшейся эмигрантщины...»

Поистине, бессмертные, кровью написанные строки! И их диктовала генералу в изгнании его вера, его боль. Сама, порой казавшаяся беспросветной, жизнь. Об этом нашептывали ему, отъезжавшему в неизвестное, неизбывные волны Тихого Дона, возвещало на ветру трепетавшее знамя славного Лейб-Гвардии Казачьего полка, которым командовал еще дед Краснова. О том же – о славе и скорби, предательстве и гибели, задыхаясь на бегу, едва заглянув в окна генеральского вагона, выкрикивали последние станции Донской земли...

Как сообщает в «Биографии П.Н.Краснова» его верная сподвижница Лидия Федоровна, «генерал Деникин не позволил П.Н. остаться в Войске или на территории, занятой Добровольческой армией, и предложил П.Н. отправиться или в Крым, где были французы, или в Батум, где были англичане. П.Н. отправился в Батум...» И это было чудом Божиим: заразившись по очереди черной оспой, не имея ни медикаментов, ни врачебной помощи, генерал и его супруга избежали смерти... А, между тем, в Батуме, на земле пышно цветущего ботанического сада, была могила старшего брата Петра Николаевича – Андрея Николаевича Краснова, видного ученого-естествоиспытателя и путешественника.

Генерал Краснов, желая попасть в распоряжение Верховного Главнокомандующего Белых армий Адмирала А.В. Колчака, чтобы продолжить борьбу с большевизмом, писал письма и слал телеграммы в Сибирь, отправляя их через английский штаб. Увы, ни одна из депеш генерала своего адресата не достигла. Положение спас генерал-лейтенант Баратов, поспособствовавший тому, чтобы Краснов оказался в Северо-Западной армии генерала от инфантерии Н.Н.Юденича. Путь к месту новой службы оказался неблизким: Новороссийск – Таганрог – Константинополь – Марсель – Лондон – Гулль – Копенгаген – Або.

В Ревель Краснов прибыл в первых числах сентября 1919 года. Оттуда направился в Нарву, где находилась ставка Командующего. Какого-либо командного поста Петр Николаевич в этой армии не получил – все те же таинственные и не случайно завязанные «союзниками» и доморощенными интриганами узлы дали о себе знать в короткий срок. И генерал Краснов был зачислен в резерв чинов Северо-Западной Армии. Стал простым добровольцем. Его русская Реконкиста продолжалась.

Удача улыбнулась, когда в занятую белыми воинами Гатчину прибыл генерал Юденич и поручил Краснову совместно с проживавшим там на своей даче писателем А.И.Куприным создать фронтовую газету «Приневский край».

 

ОТ ГАТЧИНЫ ДО ГАУТИНГА

 

... Ямбург, Гатчина, Царское Село. До боли знакомые болотистые перелески и леса Ингерманландии. О, сколько чувств переполняло сердце генерала Краснова при освобождении этих населенных пунктов, приближающих его к родному Петрограду!.. Измученные красным террором жители дачных пригородов бывшей имперской столицы, беженцы со слезами на глазах встречали воинов-добровольцев. В храмах служились благодарственные молебны, отправлялись в путь крестные ходы. «Словно Пасха, Светлое Христово Воскресение настало!» - писал Петр Николаевич в одном из своих автобиографических романов.

Но тогда, осенью 1919-го, вместе с Куприным Краснов самозабвенно включился в благодатную работу по выпуску армейской газеты... Это время, похоже, для обоих писателей, разлученных с Родиной, останется незабываемой вехой.

...Александр Иванович Куприн скончается 25 августа 1938 года в советской России, вернувшись из Франции, где не смог он ни жить, ни творить. И это его возвращение, как ни пытались обставить его советские газеты, было не триумфальным, а, скорее, трагическим исходом пожилого, измученного житейскими тяготами человека, потерявшего полную связь с действительностью. А еще, по сути, недавно, 14 лет назад, известный русский писатель праздновал 35-летие творческой деятельности в Париже в кругу собратьев по перу. И тогда его сподвижник по Белой борьбе, его соредактор генерал от кавалерии Краснов писал ему из Сантени:

«Глубокоуважаемый Александр Иванович, обстоятельства и удаленность моего местожительства от Парижа вряд ли позволят мне лично приветствовать Вас в день 35-летия Вашего служения Родине прекрасным талантом... Я помню молодые годы своего офицерства и Ваши полные печали и боли за Русскую Армию рассказы. Сперва «Ночная смена», потом «Молох», наконец, «Поединок»... Я читал все, что вышло из-под Вашего пера. Я вспоминал свое детство в «Кадетах», я удивлялся Вашему пониманию лошади в «Изумруде», я читал «Гамбринус» и «Яму»... Я совершенно не знал Вас. Поглощенный работой в казарме, живший одною казармою, я мог только читать Вас. Вы ушли из армии, что вне ее Вы больше сделаете ей блага... И вот, 7(20) октября 1919 года в Гатчине я разыскал Вас. Не без волнения звонил я у маленького домика... и знакомился с его скромными и милыми обитателями. А потом наше скороспелое дитя – «Приневский край», где мы писали, мы набирали, мы разносили первые вести о наших удачах и неудачах, где Вы воспели наш доблестный Талабский полк...

Позвольте мне, Александр Иванович, в день 35-летнего юбилея Вашей литературной деятельности – от имени Вашего сотрудника по «Приневскому краю» принести мое сердечное поздравление. Позвольте напомнить Вас наше свидание в Ямбурге на пустынной даче под гром далекой канонады... То, что Вы пережили, путешествуя на тележке с войсками от Гатчины до Нарвы и штурм Нарвы – добавило ярких картин жизни Северо-Западной Армии!..»

Впрочем, то же самое генерал Краснов имел полное право сказать и о себе. В конце своего послания Куприну он пожелал: «Дай Бог дожить Вам до 50-летнего юбилея своей славы, оглянуться назад на длинный ряд томов... и сказать спокойно: «Я пережил величие России, я пережил ее падение, я дожил до ее воскресения и расцвета, и я рассказал вдохновением Святого Духа обо всем этом потомству...»

Увы, дожить до воскресения Отечества не смог ни писатель Куприн, ни писатель Краснов. Красный морок поглотил обоих. Но для русских читателей осталась радость соприкосновения с перепиской, пусть и короткой, двух выдающихся русских людей!

«Глубокоуважаемый и дорогой Петр Николаевич, - писал в ответном послании в январе 1925 года А.И.Куприн. – Как странно, право, сошлись линии наших жизней. Вот Вы укрепились в военном воспитании, позднее в правильной военной           службе, а меня увлек преждевременно запах типографской краски, и я оставил полк... С лета 18-го вынужденное молчание... Вот тут-то и наша встреча в октябре 1920... сердце во мне прыгало от радости!.. Как быстро мы сделали газету – день-два? Мне почему-то кажется, что мне больше не писать таких настоящих слов... О Ваших замечательных статьях до сих пор помнят северо-западники. Не думайте, дорогой Петр Николаевич, что изящный псевдоним «Гр.Ад.» не был большевиками расшифрован... Помню, в Ямбурге Вы как-то сказали мне, что понемногу пишете большой, давно задуманный роман... Этот роман – я теперь не сомневаюсь – был «От Двуглавого Орла»... Какой, однако, скупец Вы! – Таился у Вас под спудом огромнейший запас зрительных, обонятельных, слуховых впечатлений, и все это четко, кратко, прочно, надолго!..

Верю, дорогой собрат и мой милый начальник, настанет время. Вы опять позовете меня и скажете: «Ну, поручик, время за работу». Только теперь уже на ротационной машине и с тиражом в 200 тысяч экземпляров, в Москве, ради правды всеобщей и нужды русской».

Газета «Приневский край» просуществовала недолго, как, впрочем, и сама Северо-Западная Армия, преданная эстонскими сепаратистами, заключившими мир с большевиками. Но именно на страницах этой походной газеты появилась статья-завещание Петра Николаевича Краснова «Любите Россию», блестяще, с боевым задором написанная и полная упреков в адрес интеллигенции, искажавшей русскую историю, презрительно относившейся к прошлому русского народа.

«Для очень многих интеллигентов, - писал генерал Краснов, - партия выше России, «интересы партий» заслоняют интересы России, ее народа. От этого вечная смута. От этого слишком долгое торжество интернационала, мертвого беспочвенного угнетения, от этого трудности борьбы с большевиками. Между тем именно теперь мы переживаем такой момент, когда нам нужно стать, прежде всего, русскими и отстоять свое русское дело, собрать Россию, умиротворить ее, успокоить, вернуть к честной творческой работе... <...>. Прежде всего, русское дело и Россия, а потом уже стремление к политическим идеалам».

В те дни рано наступившей зимы и начавшегося отката армии от Петрограда Краснову оставалось жить только надеждой на милость Божию. Агония добровольцев обещала продлиться недолго. 25 декабря 1919-го в письме к генералу от инфантерии Д.Г.Щербачеву, в то время – военному представителю Русских армий при союзных правительствах и союзном Верховном командовании в Париже, он, описывая подвиг его сына, попутно сообщал и о своей службе у Юденича: «О себе писать нечего. Меня приняли холодно, крайне недоверчиво, и мне не нашлось места в строю. <...> Обидно и грустно, что мне пришлось оторваться от громадного дела на Юге, чтобы здесь впроголодь жить и заниматься пустяками. <...> На Дону я был, что говорится, и швец, и жнец, и на дуде игрец, а здесь я никто. Официально «начальник управления по осведомлению» - но это звучало бы гордо, если бы были средства для работы, или хотя бы эстонцы нам не мешали. А так, тихо умирать в ожидании, когда эстонцы выдадут нас большевикам, немного скучно и тяжело. А между тем <...> Северо-Западная Армия это застава Западной Европы от большевиков, и пока она стоит, Европа может спать спокойно».

Следующее письмо к генералу Щербачеву (январь 1920) носило конфиденциальный характер и доносило о последних вздохах агонизирующей Северо-Западной Армии. Ее крушение будет правдиво и художественно описано Красновым в романе «Понять – простить». Там же и о наглом поведении эстонцев, о захвате ими русских воинских эшелонов, о грабеже русских солдат и офицеров, поставленных местными властями в бесправное положение. «И все это делается при полном попустительстве со стороны союзников, - горько замечает Петр Николаевич, и добавляет: <...> положение Северо-Западной Армии отчаянное. Минуты промедления могут привести к полной гибели ее. Неужели французы не видят даже теперь, что война их с Германией далеко не окончена, но что она продолжается в России. У меня есть точные данные, что германский Генеральный штаб сидит в Москве <...> Вследствие равнодушия союзников к делу спасения Белой России все больше и больше становится людей, смотрящих с упованием на Берлин и ожидающих спасения от новых варягов. Будет ли оно? И если будет, выгодно ли оно для Франции и для всего Согласия?..»

Когда, к началу 2-й Мировой войны, Краснов окончит свой роман «Ложь», разоблачающий тайное мировое братство служителей падшего ангела, он более не станет задавать подобных вопросов ни генералу Щербачеву, к тому времени почившему, ни кому-либо другому. Но в январе 1920-го, назначенный исполнять должность военного представителя Добровольческого командования в Эстонии (а потом и члена ликвидационной комиссии генерала графа фон-дер Палена), Краснов напишет Щербачеву из Ревеля по-солдатски прямо: «Жажду вернуться на Юг и... ничего не делать. Писать. Потому что чувствую, что теперь нужны новые люди, а я потрафлять не могу и спекулировать на несчастье Родины, как это здесь кругом делают, не научился».

Так завершилось военное служение генерала Краснова прежней, тысячелетней Руси. От новой России, искусственно рождаемой большевицкими Франкенштейнами посреди анатомического театра, следовало уходить без оглядки. Калинов мост пролег между ними и генералом, а под мостом этим потекла страшная зловонная река Смородина, отделяющая живых духом от тех, кто испил мертвой воды или отведал настоящей человеческой крови...

По требованию эстонского правительства, супруги Красновы покинули Ревель 22 марта 1920 года на последнем корабле, на котором в длительное европейское турне отбывали и другие чины расформированной Северо-Западной Армии. Служение генерала России приобретало иной характер. И все – ради «горькой радости возврата».

Но, где бы ни проживал Петр Николаевич Краснов потом: в баварском ли замке Зееон своего родовитого друга герцога Г.Н.Лейхтенбергского, в скромном ли флигеле замка Мадемуазель де ла Перьер в Сантени, или в берлинских пригородах Шлахтензее и Далевиц, - везде жизнь его была подчинена непримиримой борьбе с большевизмом, с его адептами, поработившими Русскую землю и ее народ.

И дело было не в чувстве ненависти, которую некоторые современные критики творчества Краснова приравнивают к движущей силе не только революции, но и поступков его литературных персонажей, находящихся по другую сторону ее. Ненависти, возведенной у большевиков в религию, Петр Николаевич противопоставлял праведный гнев честных русских людей, восстающих против бесчестия и лжи века сего, против захвата власти держателями акций мировой смуты и человеконенавистнических идей.

Итак, Красновы ненадолго поселились в Шлахтензее, на Фридрих-Вильгельм-штрассе, 112, где свободно дышалось, спокойно думалось, откуда можно было быстро добраться до столицы Германии и наблюдать нравы берлинцев, среди которых немалую часть составляли русские: военные, промышленники, литераторы, артисты, издатели... В Шлахтензее Краснов напишет письмо генерал-лейтенанту П.Н.Врангелю, где представит свое видение борьбы на Юге России:

«Я повторяю то же самое, что повторял на Кругу еще 16 августа 1918 года, - писал Петр Николаевич своему полному тезке, - Россию должна спасать сама Россия. <...> - мы, эмигранты, выселенные из России красной, должны тоже помочь Вам отсюда. У меня нет надежды на то, что удастся сформировать готовые части в Германии, Венгрии или Сербии, - Антанта этого не позволит...»

В этом же письме, более напоминающем доклад Главнокомандующему, рассматриваются и конкретные шаги по сбору пожертвований для нужд Армии Врангеля, не сложившей еще оружия и остававшейся в июне 1920 года последней надеждой для русских изгнанников. А, кроме того, Краснов выделяет период борьбы П.Н. Врангеля и его войск как «очень длительный, измеряемый годами» и «осмысленный». «Ваша база, - высказывает свой взгляд в случае вероятной победы генерал Краснов, - должна быть самостоятельная русская база, и ее Вам нужно общими усилиями создать». То есть, и на этот раз Краснов отказывал союзникам в доверии. Извиняясь за откровенный тон письма, добавляет: «... может быть, никто здесь так не понимает Вашего положения и не болеет Вашими болями так, как я, ибо я-то все пережил, умер духовно и скорблю, что не умер телесно».

Доклады генерала Краснова Главнокомандующему Русской Армией будут поступать вплоть до сентября 1920-го. А, собственно, сама переписка возобновится и позже, но с разной степенью интенсивности, вплоть до кончины П.Н.Врангеля в Брюсселе.

Проживавшему в окрестностях Берлин П.Н.Краснову нередко удавалось посещать музыкальные вечера, без которых трудно представить их жизнь с Лидией Федоровной, почитавших оперных корифеев, а также выступления военных оркестров. Бывали они и в кинематографах германской столицы, и в облюбованных кондитерских, где заказывали чай с меренгами, и в цирке Буша. И повсюду встречали русских и казачьих офицеров, юнкеров, кадет – героев будущих книг.

«Огненным блеском» смотрел голод из их глаз. Они были бледны, худы, кое-как устроены. Они не носили, как прежде, военных мундиров, но Петр Николаевич узнавал их по выправке. «Только русский кадетский корпус, только русское военное училище дает эту благородную выправку, - считал генерал, - чуждую натянутости прусских офицеров и джентльменской распущенности англичан и французов».

Уже в 1920 году он приступил к редактированию монархического журнала «Двуглавый Орел», к написанию блестящих мемуаров «На внутреннем фронте». Оканчивал работу над трилогией «От Двуглавого Орла к красному знамени» и хлопотал о ее издании. Литературный труд и погружение в издательское дело, от которого зависел выход в свет его произведений, а, главное, семейный доход, счастливо поглотил Петра Николаевича.

Наряду с литературным творчеством, бывший Донской Атаман не забывал и о рассеянных по миру казаках, периодически обращаясь к ним с Открытыми письмами, призывая и за границей создавать хутора и станицы, во всем оставаться казаками. Также предостерегал «горячие головы» от легкомысленного возвращения «домой», от поездок за призрачным счастьем в Южную Америку...

Его собственный дух питали не только глубокие знания о прошлом Войска Донского, почерпнутые в семье и в залежах документов Императорского исторического архива, но и встречи с искусством казачьего хора Сергея Жарова. Кто знает, не в берлинской ли филармонии встретил Петр Николаевич и своего героя, генерала-»вранжелиста» Акантова, оказавшегося, согласно сюжету, в Берлине проездом?.. И у него, как и у автора романа «Ложь», все было в прошлом – и Родина, и дом, и счастье быть русским, православным, и все-все... Кроме мученической кончины.

... Они, вероятно, вместе слушали Жаровскую ораторию, положенную на музыку композитором Шведовым. Немецкая публика замирала, когда казачий хор исполнял ектенью, и лишь кое-кто, не в силе сдержаться, восторженно шептал: «Блестяще!.. Великолепно!.. Невероятно!» Вместе с русскими слушателями ввергались в молитвенное состояние и немцы, и, казалось, переживали одни и те же несбывшиеся надежды... Умели-таки отчаянные молодцы-казаки бередить души!

Исполняемая ими оратория передавала трагическую историю Российской Империи последних лет: Великая война, гибель русских солдат и офицеров, революция, гражданская война и снова – смерть, насилие, кровь...

«Чуть слышно, в хоре на губах, проиграли тревожный сигнал, и разом, громко, дружно и плавно грянул так хорошо знакомый Акантову Донской гимн:

Всколыхнулся, взволновался

Православный Тихий Дон,

И послушно отозвался

На призыв Монарха он...

... Да, да, кивая в такт пению, - думал Акантов, - Да, так оно и было. По Государеву слову весь Дон поднялся на защиту Родины. Так и в 1812 году не поднимались казаки: поголовно встало Войско Донское <...> (имеется в виду мобилизация казачества в 1914 г. – прим. Л.С.).

Что это за страшные выкрики в хоре? Почему бодрую песню вдруг сменило погребальное панихидное пение?.. С правого фланга из задней шеренги кто-то сказал страшным, за душу хватающим, печальным, глубоким голосом:

- Прощайте, все друзья!.. – Прощай, моя Родина!.. – Прощай, мой дом!.. И ты, Тихий Дон!..

Кто это сказал?.. Акантов знает этого широкоплечего, загорелого, с темным румянцем на щеках человека, <...> Корниловец Бажанов!.. Сколько раз вместе дрались Акантов и Бажанов с большевиками. Сколько своих друзей, соратников, схоронили они в глухих степных могилах... И, угадывая мысли Акантова, со страшным горем возглашает Бажанов: «Вечный мир и покой пошли, Господи... Всем павшим на поле бранном...»

Как же насыщена самим русским духом, все более уходящим нынче, письменная речь писателя Краснова! Сколько в ней пленяющей прелести и силы, аромата былого и несбывшегося, но еще хранящего печать величайшей надежды. И пересказывать эту речь – занятие неблагодарное, в нее нужно вчитываться сердцем. Разве сейчас так говорят?..

Историческая, а затем и человеческая правда, порой несущая на себе отблески правды Высшей, нездешней, в произведениях Краснова тесно переплетается с его биографией, умело встроенной в судьбы литературных героев. Авторские размышления и предвидения («Когда Россия освободится от большевиков, в ней долго еще не будет закона, и там можно будет прикоснуться к такому смердяковскому развратцу...»), помещенные в полемические диалоги, оказывались близки не только современникам писателя, но и тем поколениям, родившимся в постсоветской России, кто вставал на путь стяжания русского духа.

И для тех, и для других Петр Краснов остается, по слову апостола Павла, той «трубой», которая призывает христиан готовиться к сражению. А те, кто обвиняет писателя в злободневности оценок или в отсутствии метафизической полноты, к примеру, в понимании им русско-еврейского вопроса, попросту лукавят... Петр Краснов – не философ-идеалист и не богослов, из бывших марксистов, он – исповедник веры христианской, не привыкший блудить ни мыслями, ни словесами, и за Слово свое прямое, солдатское, ответивший сполна.

Лейтмотивом его произведений была любовь к Богу и Государю, верность армейским традициям, надежда на возрождение теократической России, которая вернет себе Двуглавого венценосного Орла и сбросит с древков знамен кровавые тряпки позора. Процесс осмысления русской трагедии писатель подчинил довольно точной схеме: не стали молиться и говеть, сделались «мертвыми душами», забыли Бога; утратив кротость духа и смирение, подчинились бесу тщеславия и гордости, предали через осуждение Помазанника Божьего. Презрев войсковую дисциплину и иерархию, начав с убийства офицерского состава, разложили, обескровили Армию и Флот; покинув поле боя, и поддержав гневливых бесов смуты, стали одержимыми ими, и изгнали любовь к Отечеству из сердец, и сами были изгнаны из его земных чертогов. Господь поставил над русским народом господ немилостивых...

Из Шлахтензее Красновы переехали в замок Зееон в Баварии, продолжая между литературными и общественными трудами генерала держаться людей русского круга, хотя были у них и знакомства в консервативной среде старой немецкой аристократии. Вместе с хозяином замка герцогом Лейхтенбергским Краснов вошел в созданное поэтом и журналистом С.А. Соколовым-Кречетовым «Братство Русской Правды», тайное общество для борьбы с большевиками. И здесь его публицистическая работа была плодотворной. Он вновь служил своей России, теперь только пером!

Свое политическое кредо генерал выразил довольно ясно в письме к князю Владимиру Михайловичу Волконскому (19 декабря 1922). Оно касалось положения зарубежных казаков. Весьма запутанного. Обеспокоенный тем разбродом в умах, что привносился извне, той адовой работой по разложению не раз проверенных в боях воинов, Краснов писал: «Без Царя на Руси погибнет Русь, а погибнет Русь – не устоят и казаки. Надо соединяться с армией Врангеля и с нею вместе искать Царя <...>. Путь в Россию лежит не через Украину, или Румынию, или Новороссийск, или Севастополь, а через Петербург и Москву. Отрубите змее хвост, она все жалит; отрубите голову – хвостом не ударит. Когда дерутся смертным боем, бьют по голове, а не по ногам».

А далее слова, значение которых и сегодня мало кто понимает: «Я все пережил – и смерть стоит у моих дверей, но мне не страшно ее, потому что я не изменил своей присяге и не отказался от Государя. Русь лежит в голоде и ужасных муках, потому что она нарушила КРЕСТНОЕ ЦЕЛОВАНИЕ (выделено Л.С.). Только покаяние спасет Россию. Если не трудно – скажите это казакам от меня».

Покаяние, надо думать, перед Царем-Мучеником. Слова, написанные более ста лет назад 52-летним генералом, до сих пор обличают российское общество. Общество, так и не ставшее русским, потому и не исполняющее ту миссию, что возложил на него Господь... Вопрос покаяния также не снят с повестки дня. И вся наша горькая действительность, «со смердяковским развратцем», обильно это доказывает.

Во время проживания в замке Зееон Петром Николаевичем изданы романы «От Двуглавого Орла к красному знамени», «За чертополохом». В 1-й том Архива Русской Революции вошли его мемуары «На внутреннем фронте», а в 5-й - «Всевеликое Войско Донское». Он также пишет фельетоны для «Грядущей России», «Нового времени», «Общего дела».

В 1922 году – снова переезд. На этот раз в Гаутинг, пригород Мюнхена, на Gartenpromenade, 15. И снова под чужой, хотя и гостеприимный кров – в пансион г-жи Софии Петровны Дурново, свояченицы герцога Г.Н. Лейхтенбергского. Инфляция, а с нею усиливающаяся дороговизна жизни в Баварии лишь подталкивает генерала к более плотным занятиям литературным творчеством, и оно помогает держаться на плаву...

Здесь, в Гаутинге, Петр Николаевич получит комплиментарное письмо из Бельвю от князя Федора Николаевича Касаткина-Ростовского, полковника Лейб-Гвардии Семеновского полка, поэта, драматурга и переводчика. «Позвольте мне от души поблагодарить Вас, - писал князь, - за Ваше сердечное и теплое письмо, которое мне подтвердило еще раз то представление, которое я давно составил о Вас как о большом писателе и чутком, отзывчивом человеке. <...> Мне всегда казалось, что то, что Вы пишете, органически близко мне, потому, что это такое родное, близкое и понятное каждой русской душе! А моя душа связана с Россией глубокими вековыми узами и святыми нашего рода <...>. Близки мне Ваши чудные вещи и как военному, и как гвардейцу, и как литератору, и мне хочется, пользуясь этим случаем, сказать вам искреннее спасибо за то большое русское дело, которое Вы делали и продолжаете делать...»

Эта духовная связь с Касаткиным-Ростовским, создавшим вместе с женою Диной Никитичной Кировой «Русский интимный театр» во Франции, не прервется и в дальнейшем, ибо так же, как и князь, Петр Николаевич переедет во Францию в 1923 году. А к постановке на сцене «Русского интимного театра» будут готовиться его пьесы «Княжна Нина» и «Смена»... Да и в его романе «Ложь» появятся хорошо известные стихи князя Касаткина-Ростовского «Кокаин» и цитаты из других его произведений, посвященных русским изгнанникам: «Мы серые птицы... Мы – птицы печали... С усталою... Русской душой...». Вспомнит генерал и о поучительном для русской молодежи слове князя из рода Всеволода «Большое Гнездо» в романе «Ненависть»...

Вера в воскрешение православной России и горькая память о жертвах, принесенных офицерством на Русской Голгофе, сближали этих двух ревнителей трехцветного флага, двух Боянов победительного похода.

 

«МЫ ТЕ, ЧТО НОСИЛИ НЕДАВНО ПОГОНЫ...»

 

В ноябре 1923 года Краснов получает вызов от Великого Князя Николая Николаевича во Францию, в замок Шуаньи, а вместе с ним и назначение состоять при его особе. Таким образом, возникнет переезд супругов Красновых в деревушку Сантени, расположенную неподалеку от места пребывания Августейшего Шефа. В замковый флигель с едва меблированными комнатами, которые окажутся со временем центром встреч самых деятельных представителей русской военной, казачьей и литературной эмиграции.

«Так как предложение Великого Князя было сделано в такой форме, - писал Краснов своему старому другу и боевому соратнику, донскому генералу С.В.Денисову, - что не допускало ни возражений, ни колебаний, а Вы мой характер достаточно знаете, то я принял его...»

Служение генерала Краснова одному из представителей Династии Романовых продлится до Сочельника 1928-го. Но в ноябре 1923 года Великий Князь, последний Главнокомандующий Русской Армией, назначенный на этот пост Государем Императором, писал П.Н.Краснову: «Несказанно рад Вашему переезду во Францию, что даст мне возможность пользоваться Вашим опытом и знаниями для создания дела спасения России и установления в ней законности и порядка». Свое благословение Дяди последнего Императора на этот спасительный подвиг прислала Вдовствующая Императрица Мария Феодоровна.

Да, все они еще страстно и непоколебимо верили в дело спасения Родины! И Краснов стремится объединить расколовшихся зарубежных казаков под знаменем Великого Князя Николая Николаевича. Но, со всей очевидностью, дают о себе знать попытки другого Великого Князя, Кирилла Владимировича, завладеть «командными высотами» в зарубежье, в отличие от братьев, Бориса и Андрея, не подчинившегося старшинству Великого Князя Николая Николаевича, и объявившего себя Императором. И, тем не менее, Петр Николаевич свято верит, что вопрос о престолонаследии должен решаться в России, «если в России установится монархия».

 Таким образом, находясь в гуще событий, вызванных великокняжескими прениями, Краснов продолжает вести обширную переписку, которая, после опубликования ее в ХХI веке Музеем-Мемориалом «Донские казаки в борьбе с большевиками», становится бесценным свидетельством эпохи очередных «канунов». Узнав о призыве одного из членов «Братства Русской правды», Сергея Николаевича Палеолога, – «жертвовать в казну Великого Князя», средства которой должны пойти на «освобождение России», Петр Николаевич горячо поддерживает его.

«Жертва в казну Великого Князя, может быть, и не даст необходимых для государственной работы средств, но она имеет громадное моральное значение, кроме того, не исключен в ней и мистический элемент...» Под мистическим элементом Петр Николаевич подразумевает то, что письмо, обращенное ко всем русским в рассеянии, укрепило Великого Князя в принятом им на себя великом подвиге Предводителя. При этом Краснов образно сравнивает Россию с матерью, над которой издеваются разбойники, и добавляет: «освобождение Родины от неслыханных насилий не есть дело политическое. Это – самый священный долг каждого человека, любящего Отечество».

А вот о притязаниях так называемой «императрицы» Виктории Феодоровны в письме к С.В. Денисову (27 декабря 1924) Петр Николаевич в выражениях не стеснялся. Читая его, не перестаешь удивляться прозорливости писателя большой чести и честности. Конечно, когда Великий Князь Кирилл Владимирович объявил себя «императором», далеко не все русские монархисты восприняли его Манифест равнозначно, потому и обсуждали «событие» бурно.

«Меня удивляет, - писал в то время П.Н.Краснов, - как могут серьезные люди волноваться тем, что кто-то признал Великого Князя Кирилла Владимировича Императором, а кто-то не признал... Ведь все это рухнет, как карточный домик, как только начнется движение в России... Манифест – вздорен, ибо издан он не в Москве, не в Костроме..., а в Кобурге...»

Развивая мысль в отношении новоиспеченной «императрицы», Краснов продолжал: «императрица Виктория Феодоровна приехала просить денег у американских миллиардеров. Может ли быть поступок более унижающим и имя Императора, и самую идею монархии? Если бы приехал Кирилл Владимирович к американскому правительству – это еще было бы понятно..., но женщина, ищущая денег по балам, раутам и концертам для спасения России, именующая себя императрицей, - это такой жалкий маскарад, такое позорное опошление святого для нас титула, что дальше нельзя идти.

Сопоставьте этот поступок Виктории Феодоровны со всею жизнью нашей последней Императрицы – Ее жертва для Родины и сама жизнь, отданная, лишь бы не изменить слову Государеву, и Вы поймете, что великомученица Царица Александра – Императрица, а Виктория Феодоровна – неприличная бутафория, и игра тем, чем нельзя играть, так же, как нельзя пить шампанское из Чаши, в которой преподносились Святые Дары...»

Как же свежо звучат они, эти слова генерала и писателя, высказанные век назад! Что-то изменилось?.. «Игра тем, чем нельзя играть», увы, продолжается и не исключает губительных рецидивов.

... В июле 1924 года русская эмиграция отмечала столь памятное для всех событие – 10-летие со дня объявления начала Великой войны. По этому случаю П.Н.Краснов получил приглашение от генерала Е.К.Миллера принять участие в заседании, которое должно было состояться в Париже. «К глубокому моему сожалению, - 31 июля писал Евгению Карловичу Петр Николаевич, - проживая вне Парижа, я лишен удовольствия помолиться вместе с Вами за моих боевых товарищей <...>, и прослушать так интересующие меня доклады кн. Л.В.Урусова, генерала Ю.Н.Данилова и В.И.Гурко. В молитвенном уединении проведу я этот вечер...»

Но, думается, не только некоторая удаленность Сантени от французской столицы (24 километра по железной дороге!) сдерживала порывы генерала Краснова от встреч с теми, с кем некогда тянул он тяжелую, но почетную лямку воинского братства. Все же причиной отказа часто служила невероятная занятость, ибо ежедневно до обеда Петр Николаевич писал свои повести, рассказы и, конечно же, романы, «контрреволюционные и исторические», как называл их публицист и критик А.В.Амфитеатров. А писал он их пером, которое после его гибели с любовью берегла его вдова Л.Ф.Краснова. Потом, судя по дневниковым записям, тщательно редактировал их, а порой и значительно переделывал. И, наконец, печатал на пишущей машинке.

 По вечерам вел обширную переписку с издателями, переводчиками, казачьими атаманами, представителями канцелярии Великого Князя, друзьями и бывшими сослуживцами. Занимался сбором денег и информации для поддержки «Русской Правды», журнала, распространяемого в приграничных районах СССР. И на все это уходила уйма времени.

Судя, опять же, по дневниковым записям, лишь неотложные дела приводили Краснова в Париж, когда он мог позволить себе зайти в переплетную мастерскую, посетить зубного врача Кострицкого, или навестить наиболее близких по духу людей. К примеру, чету Головиных, Махониных, Случевских или Сияльских. Последние держали на 2, rue Pierre le Grand не только магазин русской книги, но и занимались изданием произведений Краснова.

Случалось, что поездки в Париж были ежедневными, иногда – на автомобиле троюродного брата Семена Николаевича Краснова, когда Петр Николаевич выступал в русских собраниях с лекциями на исторические темы. Но, как следует заметить, общество людей нередко утомляло и мешало его большой творческой работе, поэтому уединение в рабочем кабинете, или верховая езда по полям, обступавшим замок Перьер, были теми мгновениями, когда писатель мог спокойно обо всем подумать. И не только о сюжете нового романа, но и о политической обстановке в мире. О том, что происходит на «Авельской земле», в России, захваченной потомками Каина. В переписке с единомышленниками он и сам называл себя «литератором, скрывшимся от жизни и людей в старинном замке».

Надо подчеркнуть, что неотъемлемой частью жизни четы Красновых было домашнее чтение Евангелия, особенно, в канун больших церковных праздников, посещение русских храмов накануне Рождества или Пасхи, когда Петр Николаевич и Лидия Федоровна исповедовались и приобщались Святым Христовым Тайнам. «Утром продолжал писать роман, - занес он в свой дневник в канун Рождества 1932 года. – В 3 ч.40 мин. <...> поехали в Boissy и Париж. Были у всенощной в Сергиевском подворье, где очень хорошо служили и пели семинаристы. В самый разгар службы в 7.ч.50 мин. ушли, на такси на вокзал, и с поездом 8 ч. 40 мин. домой. Ужинали и чай пили у наших (в семье троюродного брата, С. Н.Краснова, жившего по соседству – прим. Л.С.), где зажигали елку...»

Когда же не удавалось побывать на праздничном богослужении на rue de Crimee, шли в местную закусочную рядом с замком, где слушали всенощную, передаваемую из собора Александра Невского, по радио. Именно из таких малых, но ощутимых радостей складывалась жизнь Петра Николаевича на чужбине. Случались, конечно, и походы в кинематограф, где наряду с французскими, немецкими, голливудскими лентами, Красновы знакомились с советскими фильмами. Нравились немногие. Ну, разве что «Веселые ребята», которых П.Н.Краснов нашел «забавными». Нельзя не заметить, что когда Красновым подарили радиоприемник, то они нередко слушали и передачи из Москвы. Особый интерес вызвала трансляция, посвященная 100-летию со дня гибели А.С.Пушкина. В музыке, оперном исполнительстве, литературе, декламации и актерской игре Краснов, старый искушенный петербуржец, разбирался недурно.

Конечно, Петру Николаевичу желалось, чтобы русский читатель видел в нем не только генерала, но, прежде всего, писателя. Именно признание соотечественников, в первую очередь, было важно для того, чьи книги начинали завоевывать чешский, немецкий, итальянский, сербский, французский, хорватский и даже американский рынок. Свои сомнения по этому поводу он высказывал и в одном из писем А.И.Куприну в начале 1925 года, только что сдав в набор «Единая – Неделимая», очередной роман о Гражданской войне.

«Вы знаете, почему мне временами так душевно холодно? – с грустью замечает Петр Николаевич. - Обстоятельства жизни сделали меня писателем, и временами мне кажется, что я имею право на это почетное имя, но для критики, для публики, для всего света я не писатель, а генерал...

Я очень редко слышу, чтобы говорили, что написал писатель П.Н.Краснов, и написал он хорошо, или худо, но часто слышу и читаю, как говорил, что сделал или делает генерал Краснов, а делать он, как генерал, ничего не может, ибо у него связаны руки, и ему пути все закрыты, и не настал еще час, чтобы заметили нас, чтобы дали нам возможность делать то, что мы делали... и чему учились...»

И здесь мы позволим себе не согласиться с автором этих строк! Свое дело в борьбе за Россию генерал делал! Ибо, несмотря на то, что у него, как он выражался, были «связаны руки», 19 августа 1925 года он направляет «совершенно секретный» и тщательно подготовленный доклад генерал-лейтенанту А.С.Лукомскому, в котором дает подробную характеристику состоянию всех казачьих войск заграницей, вплоть до аттестации их старших начальников. На случай мобилизации.

Надежду на победное возвращение в Россию теплили встречи Краснова с теми, кто тайно пробирался в Европу из СССР и обратно. Одной из таких была подлинная русская героиня, участница Великой и Гражданской войны, разведчица боевой организации РОВС Мария Владиславовна Захарченко-Шульц... И в сентябрьском письме А.В.Амфитеатрову (1927), на его расспросы об организации «Братство Русской Правды», Петр Николаевич дважды и под большим секретом упоминает о своем личном знакомстве с М.В.Захарченко-Шульц, о связях с братством через проверенных соратников.

И, все же, полной ясности в отношении грядущего не было и у генерала. Операция большевицких спецслужб «Трест», направленная против лидеров Белой эмиграции, подходила к завершающейся стадии, расставляя новые ловушки для ее участников, в том числе и для Захарченко-Шульц, давая эмигрантским иллюзиям закипать, быть фееричными и губительными.

Как вспоминает в биографическом очерке Л.Ф.Краснова, в «Братстве Русской Правды» Петр Николаевич будет состоять до сентября 1932 года, напишет для него около 60 статей, а также немало листовок и воззваний. После смерти Великого Князя Николая Николаевича он окажется освобожденным от каких-либо обязательств по отношению к «сильным мира сего». Но это, в принципе, не освободит его от встреч с представителями Дома Романовых: Великой Княгиней Ксенией Александровной, Великими Князьями Андреем Владимировичем и Борисом Владимировичем, Князем Императорской Крови Гавриилом Константиновичем, Княжной Императорской Крови Верой Константиновной, от той большой русской работы, которая будет питать духовные силы и надежды генерала.

В одной из своих корреспонденций Петр Николаевич, предчувствуя очередной международный кризис, верно заметил: «Лет через сто наши правнуки будут завидовать нам – в какое интересное время мы жили! Ну, мы-то знаем, что лучше бы оно не было таким интересным!..

 В январе 1932 года он окончит фантастический роман «Подвиг», которому предшествовали два других – абсолютно реалистичные «Ларго» и «Выпашь», изданные супругами Сияльскими. Героями трилогии были те, кто «недавно носили погоны». Господа офицеры Русской Императорской Армии, теперь – русские изгнанники, мечтающие о восстановлении Родины. Ради этого отправятся они неведомыми для всего мира путями к отчим берегам для борьбы с оккупантами. Для этого применят и чудо-технику, и чудо-оружие, и поднимут на мачте посреди океана трехцветный Русский флаг, который не посмеют спустить ни советские комиссары, ни английские моряки. Одни с полковником Петром Ранцевым окажутся в России для установления там русской власти, - и Краснов оставляет читателю надежду на их успех. Другие, по призыву капитана Немо, за псевдонимом которого скрывается русский инженер-артиллерист шотландского происхождения Ричард Долле, – на одном из островов Галапагосского архипелага, который, по замыслу писателя, мог бы стать прообразом Русского Царства...

 «... все офицеры, кого в этот поздний час разбудили и потребовали к капитану Немо, долгие годы эмигрантского бытия непрестанно мечтали о том, как они вернутся на родину. Возвращение в Россию было смыслом их жизни. Без мечты о ней и самая жизнь была невозможна». Этот ночной вызов офицеров-эмигрантов, отправляющихся на разные боевые задания, думается, напоминал писателю тот час, когда среди ночи, накануне Великой войны, самого Краснова разбудил вестовой, и он узнал о необходимости срочного выдвижения его казачьего полка на границу с Австро-Венгрией, о начале боевой работы.

И хотя не везде осуществился замысел капитана Немо о победе Русского Дела, но именно герой этого романа Краснова явил собой вдали от Родины подвиг верности Русскому Знамени. Никакие обстрелы острова, производящиеся с кормы британских и французских кораблей, результата не дали. Только новейшие газы, пущенные с гидропланов по небольшой территории, занятой русскими военными, сломили сопротивление горстки оборонявших ее. Но то, что увидели, высадившись на остров, англичане и прочие, заставило их снять шапки...

«С обнаженными головами <...>, все вереницей поднимались по узкой тропинке, вьющейся между скалами, к вершине горы, - пишет в финале романа «Подвиг» Краснов. – Закрытая скалами мачта стала видна до самого основания. У нее, прислонившись к древку спиною, стоял часовой в русском мундире. На его плечах были полковничьи артиллерийские погоны. На голове фуражка с черным бархатным околышем и алыми кантами... Его руки были сложены на груди. Над ними был орден св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом. На золотой портупее висела русская офицерская шашка в черных ножнах. Револьвер в кожаной кобуре был на боку. Ясные карие глаза были широко открыты...

Медленно, с обнаженными головами подходили к этому человеку англичане и краснофлотцы со своим комиссаром, пугливо жавшимся за ними. Этот последний часовой при Русском знамени казался страшным и внушительным. К нему подходили в суровом и почтительном молчании. <...> Человек этот был мертв».

Удивительно, почему таких романов не читают подрастающим поколениям в России?! Как многому бы они могли научить. Ибо с таких произведений, начинается подлинная наша Родина, Россия, и подлинная любовь к ней.

1933 год прошел для П.Н.Краснова под знаком сугубого творчества. Он начал писать исторический роман «Екатерина Великая», который отнял немало времени. Продолжал переделывать некоторые главы другого романа – «Цесаревна», о царствовании Елизаветы Петровны, который был уже сдан в набор. Правил его корректуру. Писал статьи для журнала «Часовой» («Мысли о коннице») и «Русского Инвалида» («Память о войне»)... В июле приступил к написанию нового романа – «Ненависть», который будет удостоен премии, учрежденной парижской Академией образования и общественных наук, – награды довольно редкой для генерала-чужестранца, к тому же еще, и православного монархиста.

Несмотря на писательскую загруженность Петра Николаевича, в гостеприимном замковом флигеле Красновых часто бывало многолюдно. Побеседовать, посоветоваться с генералом о «текущем моменте» и, конечно же, выпить чашку чая или позавтракать приезжают сенатор Григорий Вячеславович Глинка, статс-секретарь Государственного совета Николай Николаевич Корево, генерал Евгений Карлович Миллер, Лейб-Атаманец Николай Николаевич Туроверов, семейство барона Михаила Михайловича фон Медем, издатель «Часового» Василий Васильевич Орехов, граф Михаил Николаевич Граббе...

Из опубликованных «Переписки» и «Дневников» генерала теперь известно и о такой немаловажной детали в жизни Краснова, как поездки на курорты. Неоднократно – в Ройя близ Клермон-Феррана, а также в Ла Бурбуль и Мон-Дор, где не только брали лечебные ванны, но и гуляли, знакомились с достопримечательностями, в том числе и с Дордоньским водопадом. Живописные окрестности берегов реки Дордонь очарованный ими Краснов просто не мог не включить в одну из картин романа «Ненависть». Так, красота мира Божьего, что сохраняла Франция, была противопоставлена им изуродованной большевиками природе русской жизни, самой природе вещей и смыслов.

Можно сказать, что жизнь во Франции для Петра Николаевича, несмотря на «грустное впечатление одиночества», стала не только благодатной и вдохновляющей Меккой, но и послужила той передышкой, за которой его тревожной и тоскующей душе уже виделось время новых испытаний. Мировая «закулиса» готовила очередную бойню, которая после состоявшейся гибели христианских монархий Европы должна была погрести и христианство как таковое, ведь «Удерживающий» мировое зло на земле был устранен в 1917 году.

... А в Париже все чаще наблюдаются забастовки, объявляемые социалистами, за которыми следуют остановка транспорта и уличные беспорядки. Но чем дальше – тем больше! 9 октября 1934 года в Марселе происходит убийство прибывшего с визитом во Францию короля православной Сербии Александра I Карагеоргиевича. Потрясенный известием Краснов не смог не откликнуться на это горестное для каждого русского изгнанника событие. В лице короля небольшой, но гордой Сербии русская эмиграция теряла одного из тех, кто радушно принимал ее на своей земле, кто не оставил на произвол судьбы. 12 октября Петр Николаевич занес на страницы своего дневника: «Вечером перепечатывал статью для «Часового» - памяти короля Сербского Александра I...»

21 октября свои земные дни окончил Донской Атаман А.П.Богаевский... И вот, потянулись во флигель замка Перьер казаки, прося Петра Николаевича принять в свои руки пернач зарубежного атаманства, но он от этой высокой чести отказался. Краснов и, вообще, неохотно соглашался на участие в каких-либо политических акциях эмиграции, тем более – на приятие ответственных постов.

1935 год... Голову поднимают не только левые социалисты, но и националисты, представители радикального «Action Francaise», о чем свидетельствовал и праздник, устроенный ими в замковом парке. Их лозунги очевидны, и они не могут не импонировать П.Н.Краснову. «С утра в парке оживление, шум и гам, съезжаются автомобили, - записывает он 7(24) июля, - праздник «Action Francaise» - толпы молодежи ходят и мирно поют «Vive le roi – a bas la republique» («Да здравствует король – долой республику!»)... Вся деревня взбудоражена...»

В те же летние дни Петр Николаевич работает над небольшим романом из казачьей жизни – «Домой» («На льготе») и пишет доклад «Российская Императорская Армия и пролетарская армия 3-го Интернационала», который с успехом прочитан 9 июля в Галлиполийском собрании в Париже. Его слушателями были адмирал Кедров, генералы Туркул, Витковский, Головин, Черячукин... Всего около 200 человек.

В сентябре Краснов посещает квартиру Николая Николаевича и Юлии Александровны Туроверовых в Аньере, где расположился Музей Лейб-Атаманского объединения. Многие экспонаты из-за разгрома в России были утрачены, и поэт-Атаманец Николай Туроверов самостоятельно выкупал казачьи раритеты на различных выставках и аукционах. Судя по дневниковой записи, встреча с памятным прошлым родного полка благотворно повлияла на настроение генерала. «Маленькая комната. Потом в библиотеке – отличная система. Редчайшие гравюры, фотографии и литографии, - запишет он 14 сентября. – Вид Петербурга...»

А 23 сентября, как всегда, был день рождения Петра Николаевича и, одновременно, день его Ангела – святителя Петра Никейского... Принимали гостей, съехавшихся к завтраку, и подарки. Вечером своего бывшего Атамана поздравляли казаки...

Нельзя не отметить, что наряду с написанием статей, лекций и киносценариев, Петр Николаевич писал рецензии на книги и предисловия к ним. К примеру, он не оставлял отеческой заботой подающую надежды поэтессу Марию Волкову-Эйхельбергер, дочь своего бывшего сослуживца в бытность Петра Николаевича командиром 1-го Сибирского Ермака Тимофеева полка, расстрелянного большевиками. И не только его предисловие к книге «Песни о Родине», изданной в Харбине, осталось в благодарной памяти Марии Волковой, но и замечательные письма и посылки, которые заботливо отправлял Петр Николаевич для нуждавшейся поэтессы-казачки, талант которой он высоко ценил...

3 марта 1936 года П.Н.Краснов посетил заседание Парижской Академии образования и общественных наук, где были объявлены имена лауреатов, написавших лучшие произведения, разоблачавшие ложь большевизма. Первой премии была удостоена Аля Рахманова за книгу «Фабрика новых людей», обладателем второй стал австрийский националист Эрик фон Кюнельт-Леддиан. Третья премия, подкрепленная чеком на 5 тысяч франков, была присуждена «русскому националисту» П.Н.Краснову за его роман «Ненависть».

Только знакомясь с дневниками П.Н.Краснова, можно понять, какой интенсивной была его литературная жизнь во Франции. Во Франции он познакомился с поэтом Владиславом Ходасевичем, и это знакомство оставило самое приятное впечатление. Далеко не все собеседники генерала могли этим похвастать. От общества некоторых он испытывал откровенную скуку. Не любил анекдотов и, вообще, пустых и глупых разговоров. Понимая, что есть время в земной жизни христианина, умел им дорожить.

8 марта 1936 года произошла еще одна встреча – с писателем Иваном Сергеевичем Шмелевым. О ней Петр Николаевич написал коротко, ибо она явно не сложилась: «... Мы быстро переоделись и поехали в Анвер на чтение Шмелева – рассказ «Крест» - главы из «Няни из Москвы» - «Обед для англичанина», «Верба». Читал очень хорошо. Мы познакомились, но между нами что-то чуждое...»

В эти же дни на страницах писательского дневника появляются беглые реплики о Хитлере (именно так пишет имя главы III Рейха Краснов). «Вечером писал письма. По радио слушали речь Хитлера во Франкфурте – очень сильную, потом была заря с церемонией, играли «Коль славен», - очень сильное впечатление...»

Очередная встреча с хором Донских казаков Сергея Жарова – еще одна светлая радость в жизни Краснова. «Прослушали концерт, - пишет Петр Николаевич 24 марта 1936-го. – Во втором антракте зашел к певчим. Граббе (после смерти Богаевского – Атаман Войска Донского Русского Зарубежья – прим. Л.С.) и мне стали петь «Многая лета». Сказал небольшое и, кажется, удачное слово. Было трогательно...»

«Коль славен...» - как часто упоминает этот гимн князя Хераскова Петр Николаевич Краснов! Его звуки слышит во время выноса гроба с отпетым телом гвардейского офицера генерал Акантов, и, что более чем вероятно, думает думами писателя: «Будет день, когда и мое тело понесут из церкви мои товарищи, а стрелковый оркестр, плавно и медленно, будет играть «Коль славен...» Услышу ли я тогда из гроба эти молитвенно прекрасные звуки?.. <...> Теперь понял: никогда этого не будет!..»

Быть может, писатель, когда выводил эти сакраментальные строки, прозревал духовными очами нечто большее, чем только судьбу литературного героя. Предчувствовал, что еще какие-нибудь несколько лет, и не будет и у него ни гроба, ни храма, ни церковного отпевания. Не будет и почетного караула с офицерами в парадных мундирах... Да что почетный караул, когда и генеральской могилы не будет!..

И не ошибся. Последние почести ему, как бывшему Донскому Атаману, крепко державшему в течение девяти месяцев тяжелый атаманский пернач, Лейб-Казаки оказали в Ростове. А потом – чужие города и чужие страны. Тяжелый переход вместе с отступающим Казачьим Станом через горные перевалы Северной Италии. Трагедия в долине Дравы. Москва. Судилище в здании бывшего Дворянского Собрания. Донской монастырь и Донской крематорий.

«Есть таинственные, мистические токи..., и лучше их не трогать..., - предупреждает своих собеседников, занимающихся расследованием дела о ритуальном убийстве в Киеве подростка Андрея Ющинского, ксендз Адамайтис («Ларго»). – Вы касаетесь тайны, затрагиваете страшного, незнаемого нами еврейского Бога... Может быть, касаетесь самого ковчега, видевшего кровь первенцев «от человека до скота»... Падете мертвыми... <...>... по таинственной, незримой, мистической цепи».

Но до исполнения этого пророчества самому себе у Петра Николаевича еще было время, отпущенное Всевышним Судией. И на рабочем столе писателя нарабатывался новый исторический роман. «Цареубийцы». Об эпохе Александра II, о расцвете террора в России, об охоте на русского Царя доморощенных революционеров.

Жизнь же шла своими, одной ей ведомыми путями. Иногда, подобно рисункам, растекающимся библейскими повествованиями на цветных стеклах витражей – от сердцевины соборной розетты к ее лепесткам, иногда, пробуждая в воображении современников чуть ли не картины приближающегося Страшного Суда... Но при всем том для Петра Николаевича, несомненно, было большой радостью узнать, что в Белграде, в Русском Доме Императора Николая II, состоялся показ его пьесы «Смена». Ее премьера прошла и в «Русском интимном театре» в Париже, где пели русские разведчики, играли русские актеры, и публика тоже была русской, а позже – в Берлине и в Гельсингфорсе.

Лето 1936-го было отмечено продолжительными забастовками на столичных заводах, которые перекинулись на фермы в провинции, и грозили перебоями с доставкой русских газет. 14 июля, в день «взятия Бастилии», с пением «Интернационала» по Парижу прошли представители «Левого Фронта»... Их красные флаги были не в диковинку 66-летнему генералу, но в последнее время такие шествия во Франции участились, и это раздражало.

 Поездка Красновых на лечебные воды в Бад-Наугейм, встречи с тамошними русскими и немцами благотворно утвердили в нем мысль о переезде из либерально-левацкой Франции в военизированную и консервативную Германию. Туда, где, как ему виделось, умели ценить людей в военном мундире, уважали русско-германское братство времен Гражданской войны. Туда, где уже звучал не только «Хорст Вессель», но исправно исполнялись патриотические песни в духе старой Германии, выступал Хор Донских казаков...

Хотя проскальзывали и негативные впечатления. Находясь в семье знакомых, генерал был неприятно поражен «бешеным шовинизмом» хозяйки дома. После визита, который Красновы нанесли семейству Барт, Петр Николаевич констатировал: «Громадное презрение к русским и возвеличивание немцев – все это было очень тяжело. Долго не мог заснуть ночью. Все передумывал». А для местной библиотеки Краснов надписал две книги – «Ларго» и «Цесаревну». Повсюду его принимали как автора антибольшевицких романов.

По дороге на Фринберг, во время прогулки, Красновы видели все те же, как и во Франции, красные флаги, но только громадные, с белым кругом и черной свастикой в центре полотнища, и, скорее всего, еще не вникли в их особый, мистический смысл. «В городе расквартирован моторизованный полк и летчики, - запишет генерал в дневнике (19 сентября 1936). – По городу носятся автомобили и мотоциклетки с офицерами и солдатами. Целый бивак на церковной площади... Однако бедно и серо. Выправлены хорошо. Отдают честь по-русски...»

Можно сказать, что все осеннее пребывание Красновых в Бад-Наугейме сопровождала музыка – и на площадях, и в курзале. И они, большие меломаны, умели это ценить, тем более что Лидия Федоровна в душе, вероятнее всего, так и не рассталась со своим оперным прошлым, и, уступая просьбам соотечественников, иногда выступала на Русских балах и в собраниях. Поэтому концерты были значительной частью их времяпрепровождения в Германии.

Но порой в дневнике писателя, нет-нет, да и появлялась так дисгармонирующая с концертами запись о том, что из Барселоны, где полыхало пламя Гражданской войны, и шли бои, прибыл офицер, сын прежнего сослуживца... Значит, были и новости «оттуда»! А чуть позже, работая над одной из частей романа «Цареубийцы», посвященной штурму Плевны, Краснов примет у себя прибывшего из Испании князя Вяземского и решительно отдаст ему свой полевой бинокль для последующей передачи генералу А.А. Шинкаренко, воевавшему на стороне Франко в чине лейтенанта...

 Сумерки, действительно, сгущались и над музыкальной Европой, и над музыкальной Германией, где оркестры еще исполняли русский гимн «Коль славен...». Сгущались они и над все более левевшей Францией. На душе Петра Николаевича лежала тяжесть. От охватывающего ее смущения болело сердце. Снилась невская вода, которая доходила генералу до груди, но он пока что благополучно выходил на берег...

 7 апреля 1937 года Красновым доставили германские паспорта с визами. Все вещи их, включая главное, книги, иконы, картины и фотографии, были упакованы в ящики. Утром 10 апреля, трепетно попрощавшись с многочисленными друзьями и единомышленниками на Северном вокзале Парижа, Петр Николаевич и Лидия Федоровна отправились в очередное странничество. В Берлине их встретил Н.Е. Парамонов, известный меценат и издатель, в Войске Донском управлявший отделом торговли и промышленности, в прошлом – непримиримый враг Донского Атамана, а в эмиграции – один из основателей «Братства Русской правды». А с ним и вдова еще одного «брата», Лидия Дмитриевна Соколова-Кречетова, урожденная Рындина, актриса немого кино, писательница.

Как и прежде, Петра Николаевича и его супругу окружала масса старых знакомых по России, в большинстве своем кадровое офицерство. И политика, которой генерал Краснов так не хотел заниматься, волей или неволей, через приносимые в дом известия и наносимые визиты начинала вовлекать его в свои сети... Его несломленный дух, его безусловный авторитет в военной и казачьей среде и его надежду на возрождение Родины пытались использовать...

Неумолимо приближалось время, о котором сказал Иоанн Богослов: «...когда ты был молод, то препоясывался сам и ходил, куда хотел; а когда состаришься, то прострешь руки твои, и другой препояшет тебя, и поведет, куда не хочешь, сказал же это, давая разуметь, какою смертью Петр прославит Бога» (Ин.,21, 18-19).

 

ПЕПЕЛ И ЛОЖЬ

 

...В романе «Понять – простить» Краснов приводил такие мысли: «<...> мы неправильное представление имеем о воздухе, о природе, о естестве. Ученые дознались, какой есть воздух, а того не дознались, что воздух полон бесовской силы, что каждым воздыханием нашим мы вдыхаем в себя беса, и от него идут наши помыслы, а за ними и деяния. И в эти годы особенно разыгрались бесы на русской земле... Да и по всему миру... Молитва ослабела у людей».

О воздухе Петр Николаевич, внимательно изучивший труды епископа Феофана (Говорова), знал, наверное, многое. Знал о том, что, как только человек «начинает приходить в себя и задумывает начать новую жизнь по воле Божией, тотчас приходит в движение вся область сатанинская», по слову того же Феофана-затворника.

В какую же область, запретную для себя, вторгся генерал-христианин Краснов, оказавшись в III Рейхе, где, вместо большевицких пентаграмм, на знаменах колыхались свастики, но не те, что служили, к примеру, у древних кельтов символами Христа, а свастики с угловым наклоном, указывающие на свержение или опрокидывание этого самого Креста. Громадные и подсвеченные в вечернее время, они, эти недвусмысленные знаки, были повсюду – на фронтонах зданий, или в цепко зажатых когтях прусского орла... Массовые факельные шествия в городах, многотысячные митинги сторонников Гитлера на стадионе «Олимпия», переполненные по ночам кафе и рестораны, похоже, возбуждали германского обывателя. Но ведь не кайзеровскую аристократию, не русское служилое сословие, оказавшееся в Рейхе на правах приживалов!..

 Не мог не видеть и не чувствовать этой тонкой подмены тонкий психолог и православный христианин Петр Краснов, моливший Бога, чтобы восхитил Он его от огня вечного!.. Как же проглядел очевидное тот, кто своим романом «Ложь» обрушивал мощный разоблачительный удар по деяниям и символике международного масонства? Почему не отделил зерна от плевел, не заметил, как холодная удавка, наброшенная на его шею, медленно затягивает на ней смертельный – кафический узел?..

 А, может, «романтик Белой борьбы», по слову А.Карташева, писатель Петр Краснов, как профессор Иван Ильин, как генерал-профессор Николай Головин, поверил, что такие лидеры, как Муссолини и Гитлер, призваны спасти европейскую культуру от послевоенной пошлости и разврата, с избытком наводнивших театры, эстраду, кинематографы, живопись и литературу? Может, поверил, что национал-социализм, выступавший за духовное и физическое оздоровление нации, воспевающий красоту германской расы, призывающий обратить внимание на «наследие предков», остановит растекание большевизма по миру, как пресек он левацкие выступления в Германии?

А, может, все было и не так в этом апокалипсическом деле, которое начинал вершить над миром сам Господь!.. И область сатанинская до поры-до времени обволакивала мир своей липкой, как сироп, ложью, благо, что у адептов у нее было в избытке. Она же присматривала себе жертв. Генерал Краснов, несомненно, был под ее прицелом.

...Прежде чем снять квартиру в берлинском пригороде Далевиц, Красновы остановились в Шенеберге, на Rosenhaimer-strasse, 21. Близилась православная Пасха, и в Страстной Четверг Петр Николаевич читал 12 Евангелий дома. В Светлое Христово воскресение пытался разыскать русскую Свято-Владимирскую церковь на Nachod-strasse, 10, где служил архимандрит Иоанн, бывший белый доброволец князь Шаховской, постриженный в монашество на Афоне. Но на службу попал только на следующий день. «Очень хорошая служба, - не преминул записать в дневнике Петр Николаевич, - недурной хор, все очень чинно и благолепно».

Так, престарелый генерал становится прихожанином этой церкви и духовным чадом архимандрита Иоанна, который помнил его еще Донским Атаманом, а теперь запросто приходил к Красновым в дом, где в уютной обстановке вместе с хозяином пил чай и мирно беседовал. И было о чем! Духовная война не прекращалась ни на день, и архимандрит Иоанн, как священник, молитвенно опекал всех нуждающихся в его благословении, в том числе и добровольческую русскую роту, сражавшуюся в рядах армии генерала Франко в Испании, и сам бывал там.

Когда отгремят грозы 2-й Мировой войны, уже Архиепископ Сан-Францисский, Владыка Иоанн издаст книгу избранных произведений, где будет вспоминать: «На Дону единодержавно и красочно правил Атаман П.Н.Краснов. Его литературно-талантливые приказы печатались в «Приазовском крае», а немцы помогали ему с Украины оружием... Помню я ездил в Новочеркасск, и однажды зашел в Новочеркасский собор...<...> на левом клиросе стоял с женой своей Донской Атаман П.Н.Краснов. Если бы тогда какой-нибудь провидец сказал, что этот хозяин Дона, генерал Краснов, ровно через 20 лет, станет моим духовным сыном (а я буду настоятелем Свято-Владимирского храма в Берлине), я бы счел такого провидца сумасшедшим. Еще более сумасшедшим его счел бы П.Н.Краснов. Тогда, в 1918 году, я был самым последним военным чином на Дону, а он – первым».

Опубликованные дневники генерала Краснова представляют безусловную и громадную ценность, несмотря на то, что важные политические события, происходившие в предвоенной Европе, намечены в них лишь контурами, как бы вскользь. Они едва встроены между делами литературными. Но более полное отношение Петра Николаевича к событиям тех лет раскрывают его письма. Впрочем, даже упоминаемые генералом встречи с такими видными представителями белой эмиграции, как генералы А.В.Туркул, В.В. Бискупский, А.А. фон Лампе, говорят о многом. О чем было не принято распространяться в широкой среде. Не смирившаяся со злом военная эмиграция не оставляла мысли о победном походе в Россию, о более счастливой доле своей горемычной Родины. Но это так, в качестве отступления.

...Постепенно германская жизнь Красновых входила в привычное русло: статьи, хлопоты с переводчиками и издателями книг, рецензии, «Письма из Германии» для «Русского Инвалида». Обычная литературная работа.

Как и во Франции, так и в Германии дом Красновых всегда полон гостей. Бывают в нем Скоропадские, фон Шлиппе, чета Жаровых, бывший предводитель дворянства Шлиссельбургского уезда Михаил Михайлович фон Медем с супругой Софией Михайловной, дочерью Ириной и сыном Михаилом, молодым драгунским офицером. Почти ежедневно – Николай Елпидифорович Парамонов или члены его большого семейства, Лидия Дмитриевна Соколова, Аля и Гриша Чеботаревы, дети погибших в Гражданскую войну друзей...

Навещают Петра Николаевича и те, кто приезжает к нему лишь затем, чтобы посоветоваться по вопросам «возведения на российский престол» сына почившего «Императора Кирилла», Великого Князя Владимира Кирилловича. Некая роль при этом отводится и ему, генералу-монархисту Краснову. Но он считает все это «ерундой», и настроение у Петра Николаевича часто «тяжелое» и переменчивое.

Он кратко заносит в дневник все, что его удивляет и подкупает в жизни современной Германии. К примеру, хорошие скоростные автобаны или судоподъемник, способный без всяких шлюзов, захватив баржу 500 тонн, из одного канала переместить ее в другой... Попутно замечает красивые ночные леса и деревни, веселые гулянья, легкие яхты, едва трепещущие на глади лесных озер, огромные толпы людей на промышленной выставке достижений национал-социализма и, что на бляхах у встреченных им солдат надпись: «Gott mit uns». «С нами Бог»... Но с ними ли Он?

В августе, наконец, Красновы перебрались на постоянное место жительства в Далевиц, в квартиру, которую обустраивали всем русским миром Берлина. Там они благополучно проживут до 1945 года, пока вновь не сорвутся с насиженного места, но уже не по своей воле.

Именины Петра Николаевича в 1937-м совпадут с потрясшим эмиграцию событием, и, вместо близких людей, вначале к нему в дом явится некий Половцев, в котором Краснов, несмотря ни на какие ухищрения визитера, сразу же заподозрит советского агента-провокатора. А через несколько часов в вечерней газете генерал прочитает известие о дерзком похищении в Париже председателя РОВС генерала Миллера. Много слухов тогда ходило об этом, в том числе и об участии в похищении прославленного Корниловца генерала Скоблина, исчезнувшего с тех пор «навсегда», и его жены, певицы Надежды Плевицкой, арестованной французской полицией.

Похищение Миллера, так всколыхнувшее русский Париж и русский Берлин, вызвало к жизни и новый роман Петра Николаевича – «Ложь». Его черновик Краснов окончит через год, в сентябре 1938-го, но работа над его отделкой продлится вплоть до марта 1939 года. В героях этого романа читающая эмиграция узнает тех, кто, оказавшись на чужбине, продолжал владеть думами и сердцами обитателей многочисленных русских колоний, разбросанных по всему свету, и задумается. А хороший знакомый автора – генерал Е.К. Миллер, бывший Командующий Северной Добровольческой Армией, неоднократно навещавший Красновых в Сантени, в какой-то мере послужит прототипом главного героя. Хотя, возможно, это образ собирательный.

Оказавшись в бедственном положении, не найдя выхода, разочаровавшись даже в христианской вере, бывший герой Гражданской войны, честный русский военный, а потом честный русский рабочий на автомобильном заводе, генерал Акантов становится членом тайной ложи, откуда протянулась к нему «рука помощи», и, в конце концов, попадает под чекистские жернова.

«Подлинная российская эмиграция осталась внизу, прикованная материальной нуждой к заводским станкам <...>, - писал в 1938 году один из современников Краснова. – Управление эмиграцией оказалось в руках, глубоко враждебных русской национальной идее. В их распоряжении было все: средства, связи, печать, председательские кресла... Командные высоты занимались одна за другою ловкими стратегическими маневрами». Эти высоты готовили еще тогда, когда устраивали февральский и октябрьский перевороты в России. То, что они были делом не русского народа, а частью мирового заговора, подтвердил и выступивший на Всезарубежном Соборе РПЦЗ (1938) Н.Ф.Степанов (Свитков), автор книги «Масонство в русской эмиграции».

Чтобы подорвать военную эмиграцию изнутри, дух от духа прежней России, офицеров обманными путями втягивали в тайные ложи, подвергали внешне романтическому обряду посвящения, вырывали из их уст слова особой клятвы, неисполнение которой каралось по высшей мере, заставляли беспрекословно подчиняться. А подчиняться офицеры, в силу воспитания, умели!.. Обольщали деньгами, надежным местом службы, за которым грезилось благополучие, но, главное, возможностью снова послужить Отечеству...

 В такой терпкой атмосфере живут герои замечательного романа Краснова, который, по сути, предугадал, какой путь ожидает грядущую Россию «после всего». Ни царский и ни русский. Впрочем, масонская премудрость дозволяет своим адептам любить Церковь Христову, или какую-нибудь другую, быть монархистами или республиканцами (кому что ближе), но послушно исполнять при этом волю вышестоящих членов ложи.

« - Я предлагаю вам войти в элиту русского общества и через нее прикоснуться к такой же элите общества иностранного, войти в те круги, которые будут в свое время править в России. – Так говорит респектабельный масон, бывший генерал-губернатор Галаганов генералу Акантову. – Мы скоро, очень скоро проведем вас в мастеры... вы достигнете вершин, вы познаете тайны и войдете в круги, значение которых мировое... Вот путь, и единственный путь спасения России...»

Прямого и честного практика Акантова сломить трудно, но вот закралось-таки в его бессмертную душу сомнение... Стало скучно ему молиться в церкви, раздражала толчея людская, раздражали повсюду горящие свечи, и застыдился генерал даже прекрасного чувства всеобщей радости Воскресения Христова, застыдился, ибо не испытывал более ликования искренней веры. И вера угасла. Осталась лишь тоска по Родине и невостребованная жертвенность кадрового офицера.

Эти святые чувства и возложили на алтарь масонской лжи. Акантову предложили вновь сразиться с коммунизмом. Истинные цели грядущего сражения от него, конечно же, скрыли, но один из «братьев» все же проговаривается: «Нам мешают религия, нация, монархия... У нас есть союзники, и это, прежде всего, демократия. Она своим анархизмом, невежеством и тупостью правителей, полученных путем выбора, где мы можем влиять, помогает нам удушить религию... С монархией мы справляемся... Одних увлекаем к себе <...>, других устраняем физически...»

Стоит признать, что механизм воздействия на сомневающуюся, отошедшую от Бога душу, метод вербовки ее в сатанинский легион, Краснов описывает с завидной точностью художника и знатока. По всей видимости, масонство, широко распространившееся в 30-е годы в кругах русской эмиграции, стало еще одним бедствием после потери Родины. Поэтому не только тень генерала Е.К.Миллера уместно возникает в романе «Ложь», но и другой, не менее яркий образ, спровоцировавший известную драму.

Певица Надежда Плевицкая... Это о ней ходили упорные слухи как об агенте красных, сумевшей в годы Гражданской войны завербовать для будущей подрывной работы полковника Николая Владимировича Скоблина.

В отличие от исторического прототипа, литературная героиня Краснова – Магдалина Георгиевна Могилевская (Магда), великолепно декламирует стихи, но в остальном сходство обеих потрясает. Магда хороша собой, способна сильно волновать, она всегда «а ля рюсс» (захваченная под Курском разведкой белых, Магда впервые предстает перед генералом Акантовым в русском костюме и кокошнике), занимается общественной деятельностью, имеет широкие связи; ее муж – бывший офицер-доброволец. Что же касается службы у большевиков, то Краснов уже в начале повествования намекает на лживость обольстительной Магды, у которой даже иконы в ее берлинской квартирке располагаются как-то стильно.

Это на ее совести смерть благородного командира батареи полковника Белоцерковского, это она вместе с мужем, капитаном Лапиным, участвует в заговоре против генерала Акантова. В ее местечковой фамилии есть тот «говорящий» корень, что предупреждает окружающих о смертельной опасности. Недаром и Краснов наделяет Магдалину Георгиевну чертами «новой Саломеи», или ожившей, стряхнувшей прах веков, ветхозаветной Юдифи, действующей вероломно и жестоко – «во святой час со молитовкой», как она любит приговаривать, - в стане врагов нечистых.

Дословно же, по Краснову, Магда погубила не только Белоцерковского, доверившегося ей, - она погубила «Белую Церковь». Читайте: Белое Дело. Внесла нечистоту и смуту в ряды Добровольцев, и «счастье победы покинуло Добровольческую армию».

Следом за красавицей Магдой Краснов выводит на сцену еще одну ключевую фигуру. Человека, «отмеченного» свыше, «брата наставника» в изучении масонских истин Пижурина. Что не удалось повелительному и респектабельному Галаганову, удалось уродцу, чей «холодный бездушный материализм» и сломил генерала Акантова. Победа над его душой совершилась в тот самый миг, когда он, наконец, поверил в то, что ее-то, души, и не существует. Зато есть древне-иудейское, завораживающее и мертвящее: «Мак-бенах!» - Тело сходит с кости, плоть разрушается... Пароль, сопровождающий масонскую легенду о строителе Храма Соломона, убитом предводителями учеников, подмастерьев и мастеров...

Петр Николаевич правил корректуру романа «Ложь», писал статьи для «Казачьего Альманаха», «Русского Инвалида», для военных германских изданий, вел, как всегда, активную переписку... А в то же самое время в Европе грозной чередой шли непоправимые события: «аншлюс» Германией Австрии (1938), через год – захват Чехословакии. Лукавые заявления фюрера о его желании сохранить мир привносят все большую тревогу в жизнь русского Берлина, Берлина вообще, ибо все в нем вдруг начинает обретать привкус «военного». Как следует из июльских записей Петра Николаевича: «Начались в Берлине упражнения в военной тревоге. В Далевице затемнение...». Но пока все это выглядит временным.

В августе скромно, по-семейному, отметили 50-летие со дня производства П.Н.Краснова в первый офицерский чин, а через несколько дней Петр Николаевич занесет в дневник: «... к нам пришел Шпакович (его сослуживец по Северо-Западной Армии – прим. Л.С.). Печальные разговоры о военных приготовлениях...». Далее: «В Германии полным ходом идет мобилизация». И уже в записи от 1 сентября 1939-го: «... Днем был рейхстаг в 10 ч. Хитлер говорил речь, объявлена война Польше. Франция и Англия объявили мобилизацию... Настроение напряженное».

Начинается 2-я Мировая война. Появляется извещение о первом убитом из среды друзей – об офицере-кавалеристе Михаиле фон Медем, сыне тех, кто будет после окончания войны бережно сохранять доверенное Лидией Федоровной Красновой литературное наследие Петра Николаевича.

 Сквозь череду роковых для мира событий для престарелого писателя еще пробивается радостный свет от таких известий, как выход на немецком языке его труда по военной психологии, названного «Душа Армии». Он продолжает перепечатывать на пишущей машинке еще один важный труд – «На войне», и эта работа занимает обычно утренние часы, когда невольно вспоминается часто повторяющийся в разных вариациях сон, полный символического смысла, который генерал не забывает воспроизвести: «Под утро, но неясно, снилось, что я в пальто и полной амуниции пошел в какое-то грязное озеро – лечебная грязь – и, сейчас же, вышел оттуда».

Через несколько месяцев – новое известие. Оккупация Франции. Но самые важные события еще впереди. И дух казачьего предводителя, историка, мыслителя невольно оживает в Краснове с новой силой. В письме атаману Общеказачьего объединения в Богемии и Моравии, генерал-майору Е.И.Балабину от 29 января 1940 года Петр Николаевич делится такими мыслями: «Казаки и казачьи войска могут быть, как автономные, самоуправляемые атаманами и кругом области, могут быть лишь тогда, когда будет Россия. <...> Значит, все наши помыслы устремлены должны быть к тому, чтобы на месте СССР была Россия. <...> Тем большим вздором является «Казакия»... «Если мы не хотим обратиться в бесправную беженскую пыль, мы должны сплотиться и соединиться со всеми русскими».

В 1940 году П.Н.Краснов пишет замечательный роман «В житейском море», о том, как, по слову Л.Ф.Красновой, «мы жили в Петербурге в дни нашей молодости, привольно и весело». Впервые он будет опубликован в 1962 году Союзом русских военных инвалидов. К сожалению, два других романа – «Погибельный Кавказ» и «Между жизнью и искусством», пока не обнаружены.

22 июня 1941 года, в День всех Святых, в земле Российской просиявших, заключившая с СССР пакт о ненападении Германия вторглась в пределы бывшей Российской Империи. «Время войны не пришло в мир неожиданно, - будет утверждать в «Письмах о Вечном и Временном» духовный наставник П.Н.Краснова, Владыка Сан-Францисский Иоанн (Шаховской). – Слишком сильно было напряжение предвоенных лет, все готовились к войне, и вопрос был только в том, до какой степени Западный мир готов сам себя разрушить. Материализм, Коричневый и Красный, стояли один против другого, и, подписывая между собою пакт, думали каждый свою думу... И над тем, и над другим – и над многими – свершился Божий Суд. <...> Пути Промысла открывались в процессе самих событий... Наша встреча с Россией осуществлялась, но не так, как мы думали, - более глубоко и метафизично, чем мы могли предполагать...»

... В марте 1944 года генерал Краснов, скорее всего, под давлением внешних обстоятельств будет вынужден согласиться возглавить Главное Управление Казачьих Войск (ГУКВ), созданное под эгидой Верховного командования Вермахта и Министерства по делам оккупированных восточных территорий, и с этого момента его судьба перестанет быть только судьбой русского беженца и русского писателя. Оценивать выбор генерала, как это порой цинично пытаются делать некоторые «историки» и «публицисты», усвоив укоренившуюся с 1917 года позицию представителей богоборческой и человеконенавистнической государственной системы, которая так и не эволюционировала, представляется безрезультативным занятием.

Часть генеральских дневников, начиная с 1940-го по 1944 год включительно, до сих пор не обнаружена. А ведь они могли бы многое объяснить. В частности, пролить свет на то, что именно вызвало решение Петра Николаевича на исходе войны стать духовным водителем казачества, чья трагедия, как и трагедия его вождей, общеизвестна.

Примечательно, что 23 июня 1941 года, на другой день после нападения Германии на СССР, Краснов, считавший, что «война на Востоке не есть война против России и русского народа, но против коммунизма и еврейских владык», воодушевленно напишет в очередном письме Е.И.Балабину: «Итак... Свершилось! Германский меч занесен над головою коммунизма. Начинается новая эра жизни России, и теперь никак не следует ожидать повторения 1918-го года, но скорее мы накануне событий, подобных 1813-му году. <...>. Германия готовится отдать старый долг России. Быть может, мы накануне новой вековой дружбы двух великих народов». Письмо в духе того, которое он, Донской Атаман, писал прежде Кайзеру Вильгельму II...

Надо заметить, что переписка, последовавшая за вторжением Вермахта, становится все более интенсивной. И Краснов, не желавший спешить с оценками того, что происходит в русском Берлине, возбужденном происходящим на Восточном фронте, трезво предупреждает генерала Балабина: «Мы не знаем, как развернутся события, - доведут ли они до полной оккупации всей России германскими войсками, или, как это было во Франции... «Наводить порядок» с 600-ми не собранных воедино казаков, давно отошедших от Родины, а иных и вовсе ее не видевших, не державших оружие в руках... Это надо, как говорится, - «подумавши». Мой совет спокойно выждать события, которые должны разыграться в ближайшие месяцы... И уповать на Тех, предавших и себя, и Родину на волю Божью. Ибо мы щепки, забитые в заводь подле бурно несущегося потока».

Но «война в России пахла иначе», как верно заметил в романе «Время жить и время умирать» Э.М.Ремарк. А оставаться безвольной «щепкой» генералу не хотелось. Он не только подъял весьма хлопотное для него, 75-летнего ветерана трех войн, участие в судьбе казачества, зарубежного и прибывавшего в Германию из восточных областей СССР, но и жертвенно соединил с ним свою судьбу. Все это на фоне хорошо организованной кровавой гекатомбы ХХ века, когда происходило взаимное сокрушение двух самых ярких в истории сил служителей сатанинского культа, коричневых и красных.

Весь трагизм положения П.Н.Краснова состоял в том, что, будучи воином Христовым, он переоценил таланты и возможности германского диктатора-язычника и возложил упования на визионера, явно находившегося под эзотерическим воздействием. Визионера, к тому же, артистично разыгрывавшего карту борьбы с богоборческим большевизмом, в том числе и для таких русских патриотов, как генерал Краснов... И, попав на этот ущербный корабль, вряд ли уже мог сойти с него на берег Петр Николаевич. Почти все порты, за исключением немногих, находились для него, русского скитальца, в глубоком карантине. И он понес свой крест дальше, оставаясь на борту зараженного судна...

 Трагизм положения старого друга с болью воспринял проживавший с 1923 года в США донской казак, генерал-майор С.В.Денисов. Восприняли другие казаки-эмигранты, оказавшиеся за океаном. Они и создали Фонд имени Генерала-Атамана Краснова. Для увековечивания его памяти. Для защиты его честного имени.

«О деятельности генерала Краснова в годы войны я имею многочисленные письма от живых свидетелей, - от лица Фонда заявил 14 сентября 1947года прямой и честный Святослав Варламович Денисов, - и все они не позволяют себе бросить какие-либо обвинения. Они все указывают на то, что генерал Краснов успешно парировал желания и домогательства Гитлера и его Штаба до 1944 года. Но когда появились КАЗАЧЬИ ПОЛЧИЩА на территории Германии, уходившие от врагов наших – большевиков, и когда многочисленные делегации от пришлых и местных казаков обращались к генералу Краснову с просьбами о том, чтобы он своим общепризнанным авторитетом защитил бы их права перед произволом Гитлера и его подручных, - генерал Краснов согласился возглавить образовавшиеся казачьи группы, но отнюдь не для действий в рядах немцев, а лишь для собственной защиты. После долгих капризов со стороны НЕМЕЦКИХ ВЛАСТЕЙ это было обещано. Вот и вся история вопроса».

... Берлин лежал в руинах, когда супруги Красновы покидали его навсегда в феврале 1945 года вместе с казаками. Перед этим они достаточно намерзлись в своем загородном доме, где было отключено отопление, а при очередном налете союзнической авиации и объявлении «аларма» (воздушной тревоги) отключалось и электричество. Сводки с фронта были неутешительные. Красная Армия вела бои в Восточной Пруссии и в Польше. Потоки немецких беженцев наводнили пригороды Берлина. Петр Николаевич во время прогулок по саду видел их проезжающими и проходящими мимо его дома длинными колоннами. «Отступление в Пруссии и Силезии продолжается, - отмечает он в своем дневнике. – На Западе только оборона. Почта почти не работает. От этого только слухи... роют окопы. У нас вырубили часть рощи. Пришла пехота...»

Остановилась работа практически всех вокзалов Берлина. И, тем не менее, писатель продолжает заниматься привычным делом: разбором книги Ширяева «Казаки в Русской литературе» или перепечатыванием «Исторических очерков Дона», а генерал – казенными письмами и укладкой книг в ящик – для эвакуации.

Вечером 9 февраля Красновы отправились на Ангальтский вокзал немецкой столицы. Краснов сразу же отметил «кошмарный вид разрушенного Берлина. Везде или баррикады или развалины. Ночью все это имеет особенно жуткий вид...». Сели в переполненный беженцами и немецкими военными поезд. Ехали с пересадками. Мюнхен, Зальцбург, Тольмеццо, где ожидал генерала-Атамана «недалекий последний мой стан...». Почетным караулом встречали его казаки от Конвойного полка. Еще один почетный караул в Чиаулисе... Наливали и традиционную чарочку...

Но это так, едва согревающие душу вкрапления в безрадостные беженские будни. Встречи с казаками – «оттуда», прибывшими с «советского» Дона и с «советской» Кубани. Краснов с досадой замечает, что духом они уже не те, то есть – переформатированные большевицким воспитанием, а некоторые и родились при «Советах» и не знают, что, вообще, такое казачья жизнь и казачьи традиции. Как истинный воин Христов, желающий стоять до конца, при всех своих немощах, он еще выступает с лекциями по истории казачества. Но среди иных не встречает уже и должного почтения...

24 апреля из Берлина был получен приказ о том, что Главное управление казачьих войск упраздняется. На следующий день генерал Краснов составил приказ о роспуске ГУКВ. И, в лучших традициях, еще один – прощальный, для казаков. Как когда-то в Великих Луках, при расформировании 3-го Казачьего корпуса... И снова короткие сборы, выступление в путь. Многотысячный казачий корпус, сопровождаемый женщинами, стариками, детьми, с боями пробивался через горные перевалы Северной Италии к Восточному Тиролю, в Лиенц, где и захлопнется для вольнолюбивых казаков поставленный на них капкан.

 ... Стояла для многих из них последняя весна, как в старой казачьей песне, и последняя Страстная седмица, когда Церковь вспоминала и страдный путь Христа на Голгофу, и смерть Спасителя на Кресте, и чудо Его Воскресения. «Петр Николаевич чувствовал приближающуюся катастрофу, - писала Лидия Федоровна Краснова, - вспоминая день, предшествующий выдаче казаков, - он удалился от дел, мы наняли домик в окрестностях маленького городка в Тироле, и П.Н. собирался приняться за большую литературную работу... Духом он был так силен, что в самые тяжелые минуты всегда находил достойный выход... Но вскоре пришло приглашение от атамана (генерал-майора Т.И.Доманова) приехать на конференцию. П.Н. на нее поехал и не вернулся».

В дневнике же Петра Николаевича Краснова, в его последней записи от 27 мая 1945-го, значится такие обрывочные фразы: «Англичане у всех офицеров отобрали револьверы. Полковник Хренников арестован, как будто за спекуляцию. Шкуро приказано уехать в Шпиталь...». Про себя – ни слова. Лишь упоминание о двух своих романах, которые он дал троюродному брату Семену Николаевичу Краснову. «Опавшие листья» были одним из них. И это символично. Опавшие листья – не только образ сорванных офицерских погон, это плач по погибшей в огне войн и революций большой и дружной семье Красновых, по исчезнувшей России, по ее офицерству.

Как известно, передача казачьих офицеров английским командованием советской стороне состоялось 29 мая 1945 года в Юденбурге, на мосту через реку Мур, разделявшую тогда территории, занятые британскими и советскими войсками. Их участь была оговорена заранее пресловутыми «Ялтинскими статутами». И тех, кто были подданными Российской Империи и обладали паспортами европейских государств, и тех, кто покидал родной край с немцами, ждала высылка в СССР с последующей расправой. Духовные потомки Каина вновь надругались над потомками Авеля. Русская Реконкиста была приостановлена...

16 января 1947 года, в день памяти Святой Женевьевы Парижской, чьи мощи французы сожгли во время революции, генерал П.Н. Краснов был придан мучительной смерти через повешение по приговору богоборческой власти. Как написал на смерть певца Двуглавого Орла поэт, уссурийский казак и Александрийский гусар Владимир Петрушевский: «В вечность кануло белое слово, сокол сделал последний полет...»

Тела казачьих вождей, умученных вместе с генералом Красновым, были точно так же сожжены, как и мощи Женевьевы Парижской, и, видимо, не случайно, в крематории, действовавшем на земле Донского монастыря... Но часть праха чудесным образом сохранилась, и была погребена на Всехсвятском кладбище, что на Соколе, где первоначально производились захоронения героев Великой войны...

Глядя на подвижническую жизнь Петра Николаевича Краснова, на ум приходит не ветшающее во времени слово Александра Васильевича Суворова: «Истинная слава не может быть оценена: она есть следствие пожертвования самим собою в пользу общего блага». И права была Лидия Федоровна Краснова, когда писала в письме генералу С.В.Денисову, что жизнь Петра Николаевича, «любившего Родину и казаков больше себя и всего земного, готового принести в жертву и себя, и меня, и все блага жизни», достойна не очерка, а большой книги. Главное, чтобы написана она была с любовью – «без гнева и пристрастия».

 

Людмила СКАТОВА,

поэт, публицист, лауреат Врангелевской премии-2022

(г. Великие Луки)