Даже среди нас, не коренных усть-нарвцев, было разделение на две группы. Мы, кто приехал жить в Усть-Нарве, и те, кто приезжает на лето из Ленинграда. Мы, ставшие «местными», относились к ним несколько пренебрежительно, как к туристам, хотя тогда мы и слова-то такого не знали, но осознание этого было. Они же, как жители большого города, смотрели на нас слегка свысока. Но это не мешало нам дружить и вместе неплохо проводить время.

Помню одного парня. Он был года на три старше нас. В отличие от других ленинградцев, он с нами почти не общался, держался высокомерно, иногда видели мы его в компании старших ребят. Был он то ли сыном, то ли племянником одного из руководителей стройки и всем своим поведением подчеркивал свою принадлежность к высшей касте. Он разъезжал на велосипеде, на руке у него красовались часы, а через плечо на узеньком ремешке висел фотоаппарат «Комсомолец» - хоть и примитивный, но настоящий фотоаппарат. Мы, местные мальчишки, дружно его ненавидели. Но все же я представлял себе, что когда-нибудь буду так же ездить по Усть-Нарве на велосипеде, при часах и «Комсомольце». «Комсомолец», к моей радости, подарила мне мама, когда мы были у нее в Таллине в 1949 году. Велосипед у нас с Додкой появился в Москве в 1952 году, а наручные часы 31 декабря 1955 года подарил мне папа на Новый год. Это были советские часы «Победа». У них была центральная секундная стрелка, это было круто. Тогда обычно у часов для отсчета секунд на большом циферблате был маленький отдельный циферблат с маленькой же секундной стрелкой. Я был очень рад подарку. Я проносил их лет пятнадцать и ни разу не ремонтировал. Они и сейчас живы - через пятьдесят лет, и стоит их только завести, начинают исправно тикать. Моим детям, а тем более внукам, которые начинают ходить при часах с первого - второго классов, трудно представить, что я до девятнадцати лет не имел собственных наручных часов, но тогда это было в порядке вещей.

Много трофейных немецких часов появилось сразу после войны - их везли солдаты из Германии. Были такие часы и у папы с мамой. Я был тогда слишком мал, чтобы мне купили часы, а потом этот источник поступления часов постепенно иссяк. Наша же промышленность выпускала их явно недостаточно. Помню, в Таллине году в 1948 - 1949 я, проходя по улице Виру, увидел около часового магазина огромную толпу. Оказалось, в продаже появилась «Победа» и народ, в буквальном смысле, брал штурмом магазин.

Но возвращаюсь в 1947 год. Усть-Нарва была окружена лесами, богатыми ягодами и грибами. Первой появлялась земляника, но ее было немного. Нужно было знать земляничные места. Местные знали, но каждый свое место держал в тайне. Зато черники, а позже брусники, было всюду навалом. Тут достаточно было просто зайти в лес. Мы с Петрусевыми ходили за ягодами и набирали их помногу.

За малиной, иногда с матерями, мы ездили на Смолку. Это первая пристань от Усть-Нарвы в сторону Нарвы, на противоположном берегу Наровы. Утром мы бежали к «Эстенгрику» и, как сказали бы моряки, шли на нем до Смолки. Там было несколько разрушенных во время войны хуторов с дичающими садами. Теперь никто поблизости не жил. Для себя мы рвали кислые еще яблоки, а в корзины собирали малину. Ее там, бывшей садовой, было очень много. Потом, в ожидании «Эстенгрика», мы сидели на пристани, ели все те же яблоки, взятый из дома хлеб. Если было жарко, купались. Появлялся «Эстенгрик». Вместо денег за билеты, матросы просили, чтобы мы им дали малины. У нас ее было много, мы давали. Потом по тем же мосткам, мимо кустов с останками наших бойцов, спешили к дому. Такое путешествие занимало почти целый день. Незаметно прошло лето. Пора было собираться в школу.

В связи с тем, что население Усть-Нарвы за последний год выросло за счет приезжих, под школу отдали один из нескольких двухэтажных бревенчатых домов, которые занимал стройбат. Но, как водится, к 1 сентября переделку завершить не успели, и мы с Додкой пошли в старую школу, четырехлетку. Нам до школы идти было около получаса. Ребят, которые учились в старших классах, стал возить в Нарву автобус. Школа размещалась в старом бревенчатом доме. Она там, наверное, была еще, как мы говорили, при Эстонии, то есть, до войны. В здании было пять классных комнат и учительская.

Четыре комнаты занимали мы, русская школа с первого по четвертый класс, в пятой комнате учились эстонцы все вместе, с первого по седьмой класс. Их было в общей сложности, человек двадцать. У них было две или три учительницы, которые и вели все предметы. Одна из их учительниц преподавала и нам эстонский язык. Его в русских школах Эстонии изучали тогда с первого класса. Большинство наших ребят, как и мы, только что приехавшие в Усть-Нарву, никакого представления об эстонском не имели и во всех классах его начали преподавать с азов. Я, наконец, узнал буквы латинского алфавита, но энтузиазма в изучении языка титульной нации не проявлял. Со мной даже на эту тему проводили беседы. Удивила меня учительница эстонского языка. Убеждая меня в необходимости изучения eesti kell - эстонского языка, в качестве довода она привела такой пример:

- Олег, вот ты вырастешь, может быть, будет война, ты будешь воевать на территории Эстонии. Как ты будешь общаться с местным населением?

Я выразил надежду, что к тому времени все эстонцы будут знать русский язык.

Неинтересно было сидеть на этих уроках ребятам из местных, все они свободно говорили по-эстонски. Их, по-моему, просто стали отпускать с этих уроков. О начале и окончании занятий возвещал колокольчик, с которым ходила уборщица. Если мы во время перемены выскакивали на улицу и заигрывались там, она подходила, и усердно трясла этим колокольчиком перед нашими носами.

С ребятами из эстонского класса мы были знакомы, но особенно не общались. Нам хватало своей компании, они держались ближе к своим. Драк не было, хотя иногда бывали перебранки. Чувствовалось, что они - другие.

Вторую четверть мы начали уже в новой школе - семилетке. Эстонцы и там продолжали учиться все вместе в одном классе.

Среди моих новых товарищей по классу появился Витька Овчинников. Отец его тоже работал в Силламяэ.

При первом же знакомстве он начал рассказывать мне, что знает блиндаж, где хранятся новенькие, в смазке немецкие автоматы «Шмайсер». Потом пошли рассказы о его приключениях при лазании через все тот же подземный ход. Однажды он полез туда один, пролез мимо скелета и попал в большой блиндаж, там лежал ящик с немецкими орденами, и, если хорошенько поискать, могли бы быть и пистолеты. Но у него кончились спички и пришлось в темноте возвращаться обратно. И что как-нибудь, после уроков, мы можем сходить туда вместе. Перспектива заполучить «шмайсер», пистолет и немецкие ордена меня очень заинтересовала. Это было явно то, чего мне не хватало для полного счастья. Кроме того, он рассказал, что у него есть знакомый командир тральщика, что он много раз бывал на нем, и ему ничего не стоит захватить и меня с собой, как только тральщик зайдет в Усть-Нарву. Я слушал, развесив уши. Подошел один из наших одноклассников, послушал и сказал:

- Что, Витька, опять парашу тискаешь.

«Тискать парашу» на нашем жаргоне означало - врать.

Тут и до меня дошло, что уж больно красочные перспективы ни с того, ни с сего вдруг открылись передо мной. Вскоре я узнал, что в мальчишеском коллективе у Витьки была кличка Параша, или Парашютист, опять же от - «парашу тискать». Врал Витька самозабвенно и совершенно бескорыстно. Но, вообще, совсем уж бескорыстным он не был, и ребята говорили, что при случае он может спереть какую-нибудь понравившуюся ему вещь или книгу.

Потом мы уехали из Усть-Нарвы, а году в 1952 или 1953 я столкнулся с Витькой в Москве. Оказалось, он жил недалеко от нас, в одном бараке с одной нашей одноклассницей. Я заходил к нему несколько раз, но дружбы особой у нас раньше не было, и тут не получились. Учился он в другой школе, и мы как-то постепенно, практически, перестали общаться. А вскоре родители его получили квартиру где-то в другом районе, и он вообще исчез. Позже от одноклассницы я узнал, что Витька ей много рассказывал об Усть-Нарве, о наших приключениях там, причем, порой я преподносился в этих рассказах не в лучшем свете. Но претензии предъявлять было уже некому. А в 1996 году, в пол-уха слушая по телевизору московские криминальные новости, я услышал, что в каком-то из районов выбросился с 10-го этажа 60-ти летний Виктор Овчинников. Услышав знакомую фамилию, я прислушался. Корреспондент расспрашивал о нем одного из жителей этого дома. Мужик, забулдыгистого вида, рассказывал:

- Витька? Да кто его знает, чего он выбросился. Ну, выпивал. Так все выпиваем. Он недавно из тюрьмы вышел, десять лет отсидел за убийство. Кого он убил? Да никого не убивал, такие не убивают. Болтать мог только. Повесили на него это убийство, вот и пошел в тюрьму. Я вспомнил Витьку-Парашютиста. Год рождения сходился. Склонность к болтовне, тоже. Но сколько в Москве Викторов Овчинниковых, 1936 года рождения. Совершенно не обязательно, чтобы это был он...

После отъезда Петрусевых в дом их въехала семья Михаила Сергеевича Зарина, он был главным инженером в папиной конторе. До этого они жили в Силламяэ. У нас в мальчишеской среде Силламяэ называли Силояма. У папы с Зариным были хорошие товарищеские отношения и часто праздники, да и просто выходные мы проводили вместе. Семья состояла из трех человек. Сам Михаил Сергеевич - высокий, худощавый мужчина лет сорока. Очень спокойный по натуре, он ко всему относился с юмором. Как сейчас вижу, как он несколько иронически улыбаясь, попыхивает трубкой, которую не выпускал из рук, слушая разговоры за столом. Папа говорил, что Зарины - «хорошая дворянская фамилия». Зинаида Степановна, его жена, была попроще, но тоже очень приятный человек, я и ее тепло вспоминаю. У них была дочь - Ира, на год младше меня. У Зариных была квартира в Ленинграде и Ира зимой жила там с бабушкой, а лето проводила с родителями в Усть-Нарве. Мы с Додкой и с Ирой ходили в лес за черникой, ездили на Смолку. Мне Ира нравилась, да и она не избегала нашей компании.

Помню один случай, который произошел, когда мы вместе куда-то шли. На нашей Горной улице, ближе к центру в саду за высоким деревянным забором стоял двухэтажный старый дом. Выглядел он ветхим, да и сад был заросшим и одичавшим. В доме жила одинокая старая эстонка. Это была высокая худая седая женщина. Местные относились к ней с почтением и если мы шли в компании с местными ребятами, и она попадалась навстречу, мы всегда первыми здоровались с ней по-эстонски: Tervist (здравствуйте). Она приветливо нам кивала: Tere, tere (привет, привет). Почему-то она выделяла меня и здоровалась со мной особенно тепло. Может быть, я напоминал ей кого-то из близких. Несколько раз она при встречах обращалась ко мне по-эстонски, но я не понимал, что она говорит, и мы расходились, улыбаясь друг другу.

В тот день мы шли с Ирой и встретили ее, она, улыбнулась и сказала нам: Tere. Я ответил: Tere, tere. И когда она уже прошла, вполголоса добавил: vana kere. Есть у эстонцев такая присказка: tere, tere, vana kere (здравствуй, здравствуй, старая карга). Сзади я услышал громкий крик. Обернувшись, увидел, что она, махая руками, что-то возмущенно кричит мне по-эстонски. Я и не думал, что у нее такой острый слух и что она услышит, как я продолжил приветствие. Подвигло меня на этот поступок, конечно, присутствие Иры. Я решил повыделоваться перед ней, как это бывает у мальчишек в возрасте двенадцати - тринадцати лет. С тех пор, сколько я не здоровался с той эстонкой, когда она попадалась навстречу, она проходила с каменным лицом, не глядя на меня. Видимо, здорово ее разочаровал мой поступок. Я зря обидел человека, который почему-то, в общем-то, не зная меня, хорошо ко мне относился.

А с Ирой Зариной я потом встречался в Ленинграде, когда мы переехали туда из Усть-Нарвы в 1949 году. Да и потом, когда я учился в Таллинской мореходке, а она на математическом факультете Ленинградского университета, она несколько раз приезжала в Таллин. И я, бывая в Питере, заходил к ней. Потом она вышла замуж за парня из их двора. Мы посылали открытки друг другу к праздникам. Потом постепенно и такая переписка заглохла.

А когда я стал интересоваться Истоминскими делами, председатель Историко-родословного общества в Москве, Станислав Владимирович Думин передал мне, составленную им роспись рода Истоминых. Там я увидел, что крестным отцом младшего сына нашего прапрадеда адмирала Константина Ивановича Истомина - Михаила Константиновича, был контр-адмирал Апполинарий Александрович Зарин. Кстати, крестной матерью была великая княгиня Александра Иосифовна (жена генерал-адмирала великого князя Константина Николаевича). Правда, сама она на крестинах не присутствовала, от ее лица была сестра Михаила Константиновича - «девица Ольга Истомина».

А.А. Зарин, был участником обороны Севастополя (в «Морском биографическом словаре» он назван «героем обороны Севастополя»), в 1855 году командовал первым участком обороны. Был за Севастополь награжден орденом Св.Георгия 3 ст. - очень высокая награда для капитана первого ранга, и золотым оружием «За храбрость». Позже он был произведен в вице-адмиралы, был «старшим флагманом Балтийского флота», позже стал членом Адмиралтейств-совета.

А вскоре я увидел у своей троюродной сестры Татьяны Константиновны Павловой - внучки княгини Наталии Владимировны Урусовой (ур. Истоминой), маминой тети и крестной матери, старый альбом с Истоминскими фотографиями. Была там фотография и А.А. Зарина. С нее на меня смотрел Михаил Сергеевич Зарин, только в старинной адмиральской форме.

Я все собираюсь через питерскую справочную узнать Ирин адрес и выяснить, известно ли ей что-нибудь о А.А. Зарине. Я убежден, что это ее предок. Все я тяну с этим делом, а не мешало бы поторопиться, мне уже семьдесят, а ей 69.

Возвращаюсь в Усть-Нарву. Наступила осень 1947 года, дни становились короче, больше времени мы стали проводить дома. В те годы телевидения не было, надо было чем-то занимать вечернее время, я пристрастился к чтению. Читал все подряд, что было у папы в библиотеке. Книги были, но не очень много, некоторые я перечитывал по второму или третьему разу. Как-то папа сказал мне:

- Ну, что ты этого Горького третий раз мусолишь, почитал бы лучше «Цусиму», это о флоте.

Книгу я эту много раз видел на полке, но название было какое-то странное и доверия не внушало. Горький тут же был отложен в сторону. Я начал читать «Цусиму» - и все. Вечерами меня с трудом укладывали спать. «Цусиму» Новикова-Прибоя я читал и перечитывал. Мало до этого я читал книг, где было бы столько написано о флотских буднях, а также о «тяжелой доли матроса в царском флоте». Ну, и о самом Цусимском сражении узнал. Раньше я не имел о нем представления. Позже, в воспоминаниях писателя Л. Разгона, я прочитал отзыв о «Цусиме» - книге, по-моему, бывшего царского адмирала Нилова, с которым Разгон сидел вместе в камере на Лубянке в 30-х годах: «Это Цусимское сражение, увиденное глазами баталера». Матрос Новиков, тогда еще без Прибоя, был баталером (флотское название каптенармуса) на броненосце «Орел». Но в 1947 году я от «Цусимы» был в восторге.

Наступила зима. И мы с удивлением обнаружили еще одно отличие Эстонии от России.

Если летом многие коренные усть-нарвцы, мужчины и женщины, разъезжали на стареньких, видавших виды велосипедах, то теперь они пересели, вернее, встали на финские сани. Финские сани, «финки», как мы их называли, это, как бы стул, установленный на длинные полозья, причем, полозья скользят по снегу, не широкой плоской стороной, а ребром. Стул расположен на первой трети длины полозьев. Верхняя перекладина спинки стула длиннее его ширины. Получаются две ручки по бокам. Человек встает на один полоз, обычно левый, держится за ручки и, отталкиваясь правой ногой, скользит на санях по дороге. Если нужно повернуть, ручками сани поворачиваются в нужную сторону. Полозья при этом изгибаются. Получается зимний заменитель велосипеда. Скорость - выше скорости пешехода, ближе к скорости велосипеда. На стул можно усадить человека или положить груз.

Конечно, финки могут двигаться только по укатанному снегу. Но в те годы о реагентах никто не слышал. Как только выпадал снег, машины его утрамбовывали, и можно было ехать на финках по любой дороге. Или по пешеходной дорожке. На финках выезжали на лед Наровы на лов рыбаки. На них же женщины ездили в магазины. Конечно, местные женщины. Наши матери на финках не разъезжали.

Появились финки и у нас с Додкой. На них мы ездили в школу, в магазин, если нас посылали. Около магазина всегда стояло несколько финок. В школе мы их оставляли во дворе. Их не воровали. Поселок был небольшой и стоило бы только показаться на ворованных финках, тебя бы сразу поймали.

Но самое большое удовольствие для нас было кататься на финках с гор. Чем длиннее гора, тем лучше. В одном месте был длинный пологий съезд к Нарове. Зимой здесь спускались машины и ездили по льду на другой берег Наровы. Летом машины с того берега попадали в Усть-Нарву только через нарвский мост, делая крюк километров в тридцать - сорок. На этой горке мы часами катались на финках, часто, в ущерб урокам. Летишь с горы, стоя на финках, только ветер свистит в ушах. А еще поворачиваешь, то влево, то вправо. Как теперь говорят наши внуки - полный отпад. Трудно передать, сколько удовольствия получили мы, разъезжая на финках по Усть-Нарве. Рассказывали, что раньше ставили на финки небольшой парус и гоняли по льду Наровы. Мы представляли, как это было бы здорово, но поставить парус нам было не под силу. Да и где столько материи возьмешь.

В Усть-Нарве же я первый и последний раз выступал с вокальным номером на сцене.

К какому-то празднику, может быть, 5 декабря - Дню Сталинской Конституции, наша школа готовила концерт. Мы, человек десять должны были петь в Курзале какую-то патриотическую песню, сейчас не помню, какую. Надо сказать, что дома у нас, в отличие от некоторых семей, как-то не пели. Тяги особой к вокалу не было. Позже в воспоминаниях Сергея Львовича Толстого «Очерки былого» я прочитал про своего прадеда Александра Сергеевича Бутурлина, что он начисто был лишен слуха и музыку называл «неприятным шумом». Похоже, что по части слуха я пошел в него. Но понял я это уже потом. А тогда я с энтузиазмом начал заниматься хоровым пением. Наша руководительница была или очень хорошим педагогом, считавшим, что ни в коем случае нельзя ограничивать у ребенка тягу к творчеству, даже если к этому у него нет никаких данных, или же слух у нее был вроде моего. Во всяком случае, хор наш сначала сократился до октета, потом до трио и, наконец, до дуэта. Одним из двух был я. Правда, на репетициях парень, с которым я пел, иногда говорил, что он не хочет петь со мной, что я неправильно пою. Я искренне возмущался:

- Что ты врешь, я все слова знаю наизусть и нигде не сбиваюсь.

О том, что кроме слов у песни есть еще и вполне определенная мелодия, я и не подозревал. Руководительница же поддерживала мое стремление петь. На концерте я с чувством высокой ответственности отбарабанил слова песни, ни разу не сбившись, но парень сказал, что больше никогда не будет петь со мной, лучше вообще уйдет из хора. Да и кое-кто из зрителей намекал мне, что пел я не совсем правильно. Не чувствуя за собой никакой вины, я обиделся на клевету и решил бросить этот странный хоровой кружок, где мои старания почему-то не ценят. И предъявляют какие-то непонятные требования. Как оказалось, к счастью для вокала, пение я бросил навсегда...

Мы понемногу продолжали свои пиротехнические опыты. Слава Богу, все обходилось пока бескровно. Но опытные оружейники говорят, что раз в год и палка стреляет. Правда, в этом плане мы научились соблюдать технику безопасности. Постепенно отучились направлять оружие на человека, даже когда играли в войну. А в войну мы играли часто и с настоящим оружием. Война все еще крепко сидела в нашей памяти, да и окружающая обстановка все время напоминала о ней.

Из оружия у нас больше всего было советских трехлинеек образца 1891/1930 годов. Их мы находили всюду множество. Знали мы винтовку досконально, затвор разобрать и собрать могли с закрытыми глазами. Правда, за три года они успевали несколько поржаветь, и затвор приходилось предварительно вымачивать в керосине. Недостатком этих винтовок было то, что их ложе было выполнено из дерева, которое плохо переносило трехлетнее пребывание на земле под дождем и снегом и у винтовок ложе часто ломалось в цевье. Но нам так было даже удобнее, потому что трехлинейка с прикладом была с нас ростом.

Немецкие винтовки в этом отношении были крепче наших, видимо, ложе у них было из дерева другой породы.

Ценились наши карабины, они подходили к нашему росту, но их было немного.

Были автоматы ППШ, у них тоже ломалось цевье.

Одно время я бегал с автоматом ППС, их было совсем мало.

Были противотанковые ружья Дегтярева и его же ручные пулеметы, в основном, тоже без прикладов.

Пистолетов, я уж говорил, у нас не было.

Довольно много было стволов с коробкой и ручками пулеметов Максим, естественно, без замков. Часто находили щитки к ним. А вот со станками и колесами было сложнее. Нам с Петрусевыми удалось как-то собрать почти полностью Максим, ствол, щиток, станок, колеса, не было только сошек, за которые его таскают.

Был у нас одно время немецкий пулемет МГ-3.

Надо сказать, что это оружие мы использовали для игр в войну, для стрельбы оно было, в основном, непригодно. В принципе, его было несложно привести в боевое состояние. Даже сейчас, спустя 60 лет после окончания войны, черные следопыты реставрируют боевое оружие. Но тогда нам, пацанам, это было и не нужно.

Было и такое, из которого хоть сейчас стреляй, но его было мало.

Оружие у нас все время менялось, то находили что-то новое, то обменивались с ребятами. А что-то у нас и воровали другие ребята.

Самое ценное, что у меня было, это немецкий автомат Шмайсер. Из наших ребят он был только у меня.

Был он очень в хорошем состоянии, но без затвора. Таким он ко мне попал. Его подарил мне, уезжая из Усть-Нарвы, парень из соседнего дома Лешка Яковлев. Он был старше меня года на два-три, но почему-то проникся ко мне дружескими чувствами. Подарил он мне и духовое ружье, оно потом долго было у меня.

Шмайсер же, переезжая в Ленинград, я, в свою очередь, тоже оставил кому-то из своих приятелей. Понимал, что с собой его не возьмешь, Ленинград - не Усть-Нарва. Там с ним по улице не побегаешь.

Много было советских четырехгранных штыков к трехлинейкам, попадались и немецкие штык-ножи. Они были, как говорили, из золлингеровской стали. Правда, у многих отсутствовали деревянные накладки на рукоятках. Но это была ерунда. Потом я жалел, что не оставил себе хотя бы один. Хотя, чтобы я с ним в Москве делал. Ведь это классическое холодное оружие и из-за него, особенно в сталинские времена, могли бы быть большие неприятности. Главным образом, у папы. Просто, грел бы душу.

Как-то, учась уже классе в пятом, я в одиночестве прогуливал занятия в школе. Причину этого мероприятия я сейчас не помню, может быть, предстояла контрольная, к которой я не был готов. В задумчивости бродил я по гребню дюны над Наровой. Внезапно взгляд мой упал на кучку минометных мин, которые лежали у меня прямо перед глазами. Было их штук десять, не меньше. Мне в голову не пришло ничего умнее, чем попытаться эти мины взорвать. Я стал брать их по одной и бросать в стоящую метрах в десяти сосну, стараясь, чтобы они ударялись в ствол взрывателем. Перебросал я их все, но ни одна, к моему разочарованию, так и не взорвалась. Мне в голову не приходило, что если бы хоть одна взорвалась, осколки достали бы меня. Позже, уже будучи курсантом, я узнал, что взрыватель у минометных мин приводится в боевое положение только после того, как сработает вышибной заряд, то есть, после того, как миной выстрелят из миномета. Но после того, как мины провалялись четыре года на земле, возможно было всякое. К счастью, не произошло.

Но бывали и другие варианты. Я уже приводил поговорку насчет периодически стреляющей палки. До нас доходили слухи, что иногда ребята подрывались на минах. То в Нарве, то с Силламяэ. У нас долго ничего не было, но 2 мая 1948 года громыхнуло и у нас.

Мы садились обедать, не было Додки. Я побежал к Петрусевым, думал, он там. Петрусевы были дома и сказали, что недавно видели Додку. Он с двумя ребятами из Славкиного класса - Борькой Лебедевым и Копничем, не помню, как его звали, кажется, Вовка, куда-то направился с деловым видом. Я пошел в указанном направлении и увидел запыхавшегося Додку, он услышал, как его звал папа и поспешил домой. Мы сели обедать и вскоре услышали недалекий взрыв. Мы с Додкой собрались бежать, но нам сказали, чтобы мы остались и продолжили обед. Доев, мы ринулись к месту взрыва, но увидели только расходившихся людей. Оказывается, взорвались Борька и Копнич. Додка сказал, что они где-то нашли что-то непонятное, не то мину, не то гранату, мы таких раньше не видели. Они не могли решить, что с ней делать. Видимо, решили разрядить. Копнич, я уж не помню, то ли сразу погиб, то ли умер через несколько часов в больнице, а Борька был ранен в грудь, кроме того, ему оторвало большой палец на левой руке, был поврежден глаз и на лице множество небольших ранок от осколков. Мы с Петрусевыми ходили навещать его в больницу, он был рад нашим приходам. Потом его перевезли в госпиталь в Ленинград. Несколько раз встречали в больнице его заплаканную мать. Она нам говорила:

- Ребята, выбросьте все ваши патроны и оружие, видите, до чего это доводит.

Принялись за нас и с другой стороны. Как-то папа пришел с работы и рассказал, что к нему приходили особисты и сказали:

- Разоружайте ваших сыновей.

Взялись родители и за Петрусевых. Мы кое-что отдали из наших запасов, но, естественно, не все. У некоторых наших винтовок, в целях профилактики, отцы повыбрасывали затворы в старый колодец.

В поселок приехали саперы, собрали неразорвавшиеся снаряды, которые местами встречались на территории Усть-Нарвы, прошлись с миноискателями по кустам у реки. Находки потом взорвали. Заодно, собрали часть черепов и костей, которые им попались, сложили в один гроб и похоронили на площадке у курзала. Потом там поставили обелиск. Но особенно далеко в кусты они не забирались, и у реки мало что изменилось.

Взорвали и бомбу, которая лежала на дне Наровы недалеко от баржи. Бомбу взрывали морские минеры, они приехали из Таллина. Было их человека четыре или пять. Два офицера и матросы. Взорвать было решено на месте. Несколько дней минеры готовились к этому мероприятию. Мы не отходили от них хоть они и покрикивали на нас, чтобы мы не путались под ногами. Зато мы узнали, когда будет взрыв. В день взрыва мы прибежали на берег за несколько часов. Поняв, что от нас не отделаться, минеры отогнали нас метров за триста и велели лежать, уткнувшись лицом в землю. Но мы, естественно, смотрели во все глаза, ждали взрыва и, наконец, увидели, как взметнулся вверх на несколько метров столб воды и грязи со дна.

Постепенно народ успокоился после взрыва Борьки и Копнича, и жизнь вернулась в обычную колею. Больше до нашего отъезда в августе 1949 года никто из наших знакомых не подрывался. Борька Лебедев, вылечившись, к началу занятий в школе вернулся из Ленинграда и снова пошел в пятый класс, мы с ним стали одноклассниками. Мы подружились и сидели за одной партой. Как-то, когда мы вместе с Борькой шли со школы, он показал мне на обгорелый фундамент - все, что осталось от стоявшего когда-то здесь дома. Он сказал, что в этом доме немцы году в 1942 засекли работу радиостанции, блокировали группу наших разведчиков и предложили им сдаться, те в ответ открыли огонь и после нескольких часов боя, все погибли.

А 90-х годах в Дворянском собрании я познакомился с Платоном Сократовичем Афанасьевым. В честь 300-летия российского флота ему торжественно в Дворянском собрании вручали медаль Нахимова. Как-то он рассказал, за что был награжден. Его родители эмигрировали после революции в Эстонию. Наши энкаведешники, после присоединения Эстонии в 1940 году, пролили там немало крови, чем и оттолкнули эстонцев от СССР, до этого они относились к нам лояльнее. Слава Богу, до Афанасьевых добраться не успели.

Отступая в августе 1941 года, наши оставили в Таллине подполье, в основном из эстонских коммунистов. Возглавлял всю эту братию один из секретарей ЦК компартии Эстонии. Гестаповцам довольно быстро удалось выйти на его след и арестовать его, а он, не мешкая, выдал все подполье. Советская разведка потеряла своих агентов в Эстонии. А эмигрантская молодежь создала свою группу сопротивления. Им удалось связаться с разведкой Балтийского флота, и несколько лет они поставляли в Центр разведданные о немецкой группировке в Эстонии. После освобождения Таллина в августе 1944 года, они продолжили службу в разведке. В Усть-Нарве разведчикам повезло меньше. Я представлял, как они вступали в бой, зная, что обречены и помощи ждать неоткуда.

Борькина мать присматривала за одним финским домиком, который принадлежал каким-то ленинградцам. Они изредка приезжали в Усть-Нарву, все остальное время дом стоял пустым. Как-то Борька взял у матери ключи, и мы с ним вошли в этот дом. Помню, как меня потрясли увиденные там лыжи с ботинками. С обувью в то время было очень непросто, все мы щеголяли в ботинках, которые по много раз побывали у сапожника. Наши родители без энтузиазма относились к нашим играм в футбол - порвешь обувь. И вдруг я вижу ботинки, которые куплены только для того, чтобы кататься на лыжах. Это казалось мне непостижимым. Совсем другое было время...

Подходит к концу рассказ о моем детстве. Рассказывая об Усть-Нарве, я планировал закончить декабрем 1947 года. Но рассказ в этом случае был бы неполным, ведь мы прожили там до конца августа 1949 года. Поэтому я захватывал события, которые происходили и в 1948, и в 1949 годах. Конечно, рассказал не все, но, по тому, что я успел рассказать, можно получить представление, как мы там жили. В общем, неплохо.

В конце августа 1949 года Тата вместе с родившимся у нее 19 июля сыном Сергеем, нашим младшим братом, и домработницей Надей переехали в Ленинград на Плеханова. Мы с Додкой в это время были в Таллине у мамы и в Ленинград поехали прямо оттуда, минуя Усть-Нарву. Переезд этот был неожиданным и связан был с назначением папы на работу в Москву.

Папу весной 1949 года перевели в г. Ангарск Иркутской области. Там строился новый средмашевский объект, и он возглавил тамошнюю монтажную контору. Переехать к нему должны были и мы. Он получил там квартиру и уже были отправлены в Ангарск мебель и вещи из Усть-Нарвы. Мы, как говорится, сидели на чемоданах. Внезапно папа тяжело заболел, у него нашли гнойный плеврит, потом было плохо с сердцем. Помню, несколько раз мы посылали телеграммы, спрашивая о его здоровье, нам так же телеграфом отвечали, что ничего хорошего. Намекали, что возможны любые варианты.

Проболел папа несколько месяцев. За это время, видимо, назначили другого человека начальником монтажной конторы, а папа, выздоровев, получил назначение на должность заместителя главного инженера строительства высотного здания Московского Университета на, как их тогда называли, Ленинских горах, теперь они снова Воробьевы. В первых числах января 1950 года мы из Ленинграда переехали в Москву.

Наверное, наша жизнь сложилась бы иначе, если бы мы тогда, летом 1949 года, уехали в Ангарск. Может быть, так и остались бы там, став к этому времени уже почти коренными сибиряками.

Но судьба, или другие силы, решили иначе. Вот уже 55 лет мы живем в Москве.

Вспоминая Усть-Нарву, я снова как бы погружался в то время и в ту страну, в которой мы тогда жили.

Это была совсем другая страна, чем та, в которой мы живем сейчас.

И время было совсем другое.

Оно было непростым.

А когда в нашей стране были простые времена.

 

***

Теперь мы живем не в СССР, а в России. И времена наступили, как мне кажется, еще более сложные. Что Россию ждет в будущем? Мы живем сейчас за счет расходования не возобновляемых природных ресурсов - нефти, газа. Говорят, по самым оптимистическим прогнозам, нефти хватит лет на 30, газа на 80. Что будет потом?

У нас создается стабилизационный фонд, призванный компенсировать потери бюджета в случае падения цен на нефть. Сейчас стабилизационный фонд насчитывает 50 млрд. долларов. Это чуть меньше нынешнего годового бюджета. Допустим, к тому времени, когда начнутся трудности с нефтью, точнее, когда нефтяная река начнет превращаться в иссякающий ручеек, в стабилизационном фонде будет несколько сот миллиардов долларов. Что это даст? При самой жесткой экономии, страна продержится на этих средствах несколько лет. Что дальше?

Сейчас большую часть продовольствия мы ввозим из-за границы. Подавляющая часть ширпотреба - тоже импорт. Как мы будем жить, лишившись возможности делать закупки за рубежом?

Наши регионы делятся на две группы:

- регионы - доноры;

- дотационные регионы.

Первые - в основном, нефтедобывающие регионы и регионы, где крутится основная часть денег - Москва, Петербург и два - три других. Остальные перебиваются местными ресурсами, подпитываясь подачками из Центра, получаемыми за счет регионов-доноров.

Что будут делать регионы-доноры, почувствовав, что производство их кормилицы - нефти год от года сокращается, а, значит, падают и их доходы? Они откажутся делиться с дотационными регионами. Автоматически запустится механизм распада России, как единого государства. Если учесть, что многие источники углеводородного сырья находятся на территориях национальных образований, дай Бог, чтобы обошлось без гражданской войны. Но и в лучшем случае, если обойдется без войны, каждый регион начнет выживать в одиночку. И каждый будет обречен.

И тут на нашей территории столкнутся интересы двух сверхдержав современного мира: Китая и США. Единая Европа вряд ли вмешается в это противостояние, у нее хватит своих проблем. Влияние исламского фактора, который и сейчас вызывает там головную боль, будет возрастать. Китай, задыхаясь со своим полутора миллиардным населением на сравнительно небольшом пространстве, сделает все, чтобы прибрать лакомый кусок к рукам. В этом случае мощь его возрастет многократно.

Но этого не сможет допустить Америка, потому что следующей жертвой восточного великана станет она сама. Чем кончится это противостояние? Кто бы не оказался победителем, дальнейшая судьба нашей 1/6 части суши будет решаться уже без участия России. Ее не будет. Будет достигнута цель, к которой вот уже более 300 лет стремилась Европа, а, затем, и США. С карты исчезнет страна-гигант, оказывающая огромное влияние на мировую политику.

Запад не только стремился к этому. Сто пятьдесят лет тому назад они предприняли первую объединенную попытку уничтожить Россию. Какую цель ставили перед собой «союзники» - Англия, Франция, Сардиния, Турция при молчаливой, а иногда и не молчаливой поддержке остальной Европы, развязав Восточную войну? Мы неправильно называем ее Крымской. Да, основные боевые действия велись в Крыму, но цели, которые должна была решить эта война, одним Крымом не ограничивались.

Нас хотели лишить баз и флота на Черном море.

Нас хотели вытеснить с Кавказа.

Нас хотели лишить выхода к Балтийскому морю, захватив и разрушив Петербург и оккупировав Прибалтику.

Нас хотели вытеснить с Дальнего Востока, захватив сначала Камчатку, а потом и Приморье.

Нас хотели вытеснить из Молдавии и Бессарабии.

Нас хотели вернуть к границам России времен первых Романовых. К границам Руси, а не России. По сути дела, это была первая мировая война. Это, а не разногласия по поводу кому должны принадлежать ключи от Храма Господня, явилось причиной войны. Кстати, идолы, которым слепо поклонялись и поклоняются наши коммунисты, Маркс и Энгельс, полностью поддерживали эти идеи и выступали в западной прессе с ярыми русофобскими призывами. Могут сказать, что они ненавидели русский царизм, как тогда говорили, «жандарма Европы». Но их статьи о Крымской войне проникнуты ненавистью именно к русскому народу. Впечатление такое, что Гитлер ознакомился с их трудами, когда разрабатывал свою теорию о «недочеловеках»

А у нас в Москве стоят памятники этим козлам, и одному, и другому. И Зюганов со своей сворой клянутся в вечной преданности им. Похоже, что они своих «классиков» не читали.

Благодаря героизму нашего народа, эти планы были сорваны. Но их продолжали вынашивать все последующие годы. «И ненавидите вы нас» сказал Пушкин, обращаясь к Западу в стихотворении «Клеветникам России».

На деньги Запада были подготовлены и совершены февральская революция и октябрьский переворот. В марте 2006 года мне довелось прослушать очень интересный доклад доктора исторических наук Н. Нарочницкой. В частности, она сказала, что с 1916 года Англия выделяла миллионы фунтов стерлингов русским революционным партиям. Они во время войны с Германией, подготавливали развал России - своего союзника. Нарочницкая подчеркнула, что сама видела эти материалы в английских архивах.

Запад всегда так строил отношения с Россией. Если и протягивал руку дружбы, то во второй за спиной держал нож. Когда во время гражданской войны на территории России отдельные области объявляли себя самостоятельными государствами, Запад сразу объявлял о признании их. Раздробить Россию на ряд мелких, слабых государств - вот их мечта.

Не случайно, что сразу после победы во Второй мировой войне нам была объявлена война холодная. Нас лишили экономической помощи, которую, казалось бы, должны были оказать союзники стране, принявшей на себя основной удар гитлеровской военной машины и, практически, в одиночку эту громадину уничтожившей. Надеялись, что мы долго не сможем восстановить экономику после нацистского нашествия. И скатимся с пьедестала мировой державы. Не вышло.

Не надо забывать, что на фашистскую Германию работала военная промышленность и Франции, и Чехии и Бенилюкса, и других оккупированных стран Европы. Опять мы воевали против всей Европы. Англия только оборонялась от воздушных налетов люфтваффе на своем острове. А мы вели бои на фронте длиной несколько тысяч километров.

Потом, в 1944-1945 годах, когда стало ясно, что удар мы выдержали и дело идет к поражению нацистов, появились «маки» во Франции, партизаны в Италии, начались диверсии на военных заводах оккупированных стран Европы. А до этого вся Европа, как миленькая, трудилась во имя победы вермахта. В том числе и братья-чехи ковали оружие для Великой Германии. Это потом, в 1945 году, все вдруг оказались антифашистами.

Одни югославские партизаны с 1941 года и по 1945 год воевали с немцами. Тито тогда говорил, что немецкие бомбы, которые падают на нас, не упадут на Советский Союз. А мы в 90-ых годах югославов предали, когда НАТО их бомбило.

И опять, одержав труднейшую победу, нашему народу пришлось затянуть пояса и тратить силы и ресурсы не только на восстановление экономики, но и на достижение паритета в ракетно-ядерной составляющей вооруженных сил. Было трудно, но иначе было нельзя. Наши бывшие союзники раздавили бы нас. Только достижение паритета спасло мир от третьей мировой войны.

В конце концов, наша экономика рухнула. Но рухнула она из-за неумелого, маразматического руководства наших престарелых вождей и из-за того, чем страдаем мы и сейчас.

В 70 - 80-х годах прошлого века страна оказалась на нефтяной игле. Мы стали в большом объеме продавать нефть на Запад, цены были высокие, в страну хлынули нефтедоллары. Продукты сельского хозяйства, ширпотреб стали в массовых количествах закупаться за границей. Отпала необходимость в развитии собственных отраслей хозяйства, поставляющих эту продукцию. Все покупалось за доллары, которые текли в нашу страну в обмен на нефть. Вместо развития своей экономики, мы стали субсидировать развитие экономики Запада.

В конце 80-х мировые цены на нефть вдруг резко снизились, поток нефтедолларов иссяк, и страна вкатилась в продовольственный, а потом в экономический и политический кризисы. Что вызвало этот обвал цен: мировая конъюнктура или он был организован все теми же силами, которые три века пытаются развалить Россию, знают, наверное, специалисты. Я склонен думать, что это прошло по сценарию, разработанному силами, стремящимися к господству над всем миром.

Наконец, пройдя через тяжелые испытания, страна вступила в полосу начинающейся стабилизации. До этого говорили: «Наступил стабилизец». Теперь заговорили о стабилизации. И тут же нам услужливо опять подсовывают нефтяную иглу. И мы на нее снова садимся. Что это, глупость нашего руководства или снова сценарий, который они, теперь уже сознательно, претворяют в жизнь, исполняя чей-то заказ? Очень гордятся огромным Стабилизационным фондом. Стабилизационный фонд может помочь в случае временного снижения цен на нефть, но он будет бесполезен, когда нефть кончится. Он на несколько лет отсрочит крах, и только.

А нефть кончится, это непреложный факт, и он должен быть во главе экономической политики страны. Если Бог сейчас дает нам шанс - высокие цены на нефть, мы должны его разумно использовать. Цена ошибки - существование государства по имени Россия и этноса - русский народ. Нужно не держать эти средства в заокеанских фондах, где средства работают на их экономику, а развивать потенциал собственной страны. Вложить деньги в умирающее сельское хозяйство, ведь когда-то Россия кормила полмира. Нежели при нынешних интенсивных технологиях мы не прокормим себя. Нужно развивать собственную промышленность. У нас большой задел в этом отношении. Нужно вложить огромные средства в создание нового и модернизацию старого производства, там, где оно еще сохранилось. Нужно развивать ядерную энергетику, это длительный и ресурсоемкий процесс, но ядерная энергетика на сегодня единственная альтернатива энергетике, основанной на сжигании органического топлива.

Средства на все это есть, они в Стабилизационном фонде. Но делать это нужно сейчас, пока живы кадры старых производственников. Они одни могут эффективно работать на производстве. Мы теряем школу. Если они уйдут, на возрождение ее потребуются многие годы. Их и так-то остались единицы. И никого нет за ними.

Нужно возродить разваленную систему профтехобразования. Потребуются квалифицированные рабочие.

Нужно дать дышать среднему и малому бизнесу. Как за короткие годы НЭПа сумела воспрянуть страна!

Нужно вложить деньги в медицину и физкультуру. Не спорт, а массовую физкультуру. И, главное, в медицину.

После непрерывных экспериментов над нашим народом в течение всего ХХ века силы народа на исходе. Наш народ вымирает, потому что при всех этих экзекуциях, которым подвергалась Россия, больше всего доставалось русскому народу. И все-таки он нес свою ношу. Даже Сталин, после войны счел необходимым отметить стойкость именно русского народа. А уж он-то проверил ее по полной программе. В том числе, и морями крови. Но все имеет предел.

Если мы сумеем за 30 - 50 лет подготовить экономику к отказу от нефтяной зависимости, у страны будет будущее. Когда я вижу, куда нас толкают сейчас, мне становится страшно за судьбу наших внуков и правнуков. От родителей я получил Божий дар - оптимизм. Я надеюсь, что страна с тысячелетней историей по имени Россия не уйдет в небытие в середине этого нового века. И все же, все же...

 

* * *

Опять я возвращаюсь в 1947 год. Дома отношения между папой и мамой становились все хуже и хуже. Однажды, в начале декабря, папа сказал мне, что он хочет со мной поговорить. Мы ушли в свободную комнату. Он сказал, что они с мамой решили развестись, мама с девочками уедет жить в Таллин. И спросил, с кем я буду жить.

Парню одиннадцати лет очень трудно дать ответ на такой вопрос. Я любил и маму, и папу. Больше всего мне хотелось, чтобы они остались вместе. Но надо было решать. Последние несколько месяцев мы прожили вместе с папой, мамы рядом не было. Я ответил, что буду с ним. Папа пошел и сказал маме о моем решении. Спросили Додку, он сказал: как Олег, так и я.

В конце декабря к нашему дому подошел «Студабеккер». В него погрузили вещи, которые брала с собой мама. Бабушка Варя, по-моему, с Людой уже уехали в Таллин на поезде. Мама со Светой сели в кабину «Студабеккера». Все.

Через пару дней папа уехал в Ленинград за Татой. Новый 1948 год мы встречали вчетвером: папа, Тата, Додка и я.

 

Олег Филимонов,

потомок одного из руководителей обороны Севастополя в 1854-1855 гг. контр-адмирала Истомина В.И. (1809-1855 гг.)

(г. Москва)