Как и в других регионах страны, сталинские репрессии 1937-1938 гг. (Большой террор, «ежовщина») на территории Крымского полуострова характеризовались широтой охвата, жестокостью и произволом. Они затронули представителей разных национальностей и социального статуса. В числе арестованных, подвергнутых допросам с пристрастием, приговоренных к тюремным и лагерным срокам с одинаковой вероятностью могли оказаться как представители партийно-советской номенклатуры, военные и ученые, так и рядовые советские граждане.

Несмотря на то, что начиная со второй половины 1980-х гг. и до настоящего времени опубликованы многочисленные материалы о лицах, пострадавших в ходе террора, а также их близких; предприняты попытки изучения отдельных аспектов репрессий (тезисы докладов, статьи, монографии) и их влияния на ситуацию в регионе – этот драматичный период по-прежнему нуждается в изучении.

Проблемным вопросом, который на сегодняшний день не исследован должным образом, является крымская повседневность 1937-1938 гг. Фасадная сторона советской действительности конца 1930-х гг. представлена на страницах периодических изданий, в плакатах, кинофильмах и песнях.

Квинтэссенцию позитивного образа сталинского СССР в рассматриваемый периодв полной мере отражают строки знаменитого «Марша энтузиастов» из вышедшей в 1940 г. музыкальной комедии «Светлый путь»:

 

В буднях великих строек,

В веселом грохоте, в огнях и звонах,

Здравствуй, страна героев,

Страна мечтателей, страна ученых!

 

«Вперед, к новым победам коммунизма!»; «Живем мы весело сегодня, а завтра будет веселей!»; «Социализм вошел в быт народа» - этими лозунгами пестрели транспаранты и передовицы газет.В массовое сознание внедрялись образы народных героев: рабочих-стахановцев; летчика-испытателя Валерия Чкалова, совершившего первый беспосадочный перелет через Северный полюс из Москвы в Америку; полярников-папанинцев, 274 дня дрейфовавших на льдине. Ежедневно советские граждане читали и слышали о строительстве новых заводов и фабрик; об успехах колхозного строя: растущей урожайности зерновых, повышении удоев молока, производства мяса. Их убеждали, что в стране всего вдоволь, а выявленные «отдельные недостатки» являются либо «искореняемыми пережитками прошлого», либо «происками вредителей».

Надо отдать должное советским пропагандистам: им действительно удалось создать убедительный парадный портрет советской жизни конца 1930-х гг.Настолько, что и в XXI столетии апологеты и защитники сталинского СССР отвечая «очернителям», патетически восклицают:

«Нельзя судить о сталинском времени лишь по репрессиям! Были и очевидные достижения!»

Далее следует избитый набор идеологических штампов и манипулятивных приемов с обязательным указанием победы над нацистской Германией, реальных и мнимых высказываний Иосифа Виссарионовича на тему патриотизма и государственного строительства. Также весьма распространено апеллирование к официальной статистике, согласно которой благосостояние граждан страны Советов год от года неуклонно росло.

Масштаб репрессий при этом преуменьшается. Начиная с 2000-х гг. массовыми тиражами были выпущены книги, в которых трагические события 1937-1938 гг. изображались как «великое очищение», «борьба с коррупционерами и пятой колонной». Авторы, преимущественно люди предельно далекие от исторической науки, не скрывающие своей очевидной предвзятости, убеждали читателей, что аресты и расстрелы «врагов народа» никак не влияли на повседневную жизнь. А если и влияли – то лишь положительно.

И даже (крайне редко!) не отрицая пагубных последствий террора – люди, занимающие охранительную позицию по отношению к сталинской партийно-советской системе и ее практикам – что называется, смещают акценты. Мол, «тема репрессий в СССР сильно и незаслуженно раздута. Ни в одной стране мира эти темы так обстоятельно не обсуждаются, хотя жертв беззаконий там было не меньше». И что «в настоящий момент уже невозможно разобраться, кто реабилитирован справедливо, а кто нет», и в целом сегодня «существует явный и негативный перекос в изложении истории советского периода России», в связи с чем исследовать нужно «не только репрессии, но и достижения в области политики, экономики и культуры нашего великого государства, гордясь его многовековой историей»[1].

Между тем, даже изучение официальных источников (материалов периодики, ведомственных документов) показывает, сколь очевидным было несоответствие лозунгов и реальности. А сохранившиеся письма и дневниковые записи, в режиме реального времени запечатлевшие повседневность, остро ставят вопрос о соотношении эффективности, безопасности и доступности неоспоримых достижений эпохи для рядовых граждан, и понесенных затрат. Что же касается повседневной атмосферы в годы Большого террора, то она была пронизана страхом, недоверием и неопределенностью.

Страх перед арестом стал неотъемлемой частью существования. Люди боялись говорить о политике, обсуждать события, происходящие в стране. В общественном сознании укоренился принцип «доноси на соседа», что привело к взаимному недоверию и разобщенности.

На заводах и в учреждениях происходили массовые «чистки». Рабочие и служащие могли быть уволены или арестованы за малейшие проявления недовольства или подозрения в нелояльности. Простые люди сталкивались с произволом властей, и многие, не зная, за что именно их могут арестовать, жили в постоянном напряжении.

Семьи были разорены. Аресты отцов и матерей оставляли детей без поддержки и заботы. Многие дети становились сиротами или попадали в детские дома, где над ними издевались сверстники и воспитатели. Женщины часто оказывались в сложной ситуации, когда им приходилось самостоятельно обеспечивать семью в условиях экономической нестабильности и страха.

Разрушались социальные связи. Друзья и знакомые становились потенциальными доносчиками, и многие предпочитали избегать обсуждений на любую тему, которая могла вызвать подозрения. Это создавало атмосферу изоляции и одиночества.

Литература, театр и кино стали инструментами пропаганды, а любые критические взгляды на власть подвергались преследованиям. Художники и писатели, которые не желали подстраиваться под официальные тренды, часто оказывались в лагерях или были уничтожены.

Сказанное выше в полной мере подтверждают и иллюстрируют дневниковые записи жителя Симферополя Евсея Ефимовича Гопштейна (1885–1960). Известный крымовед, библиограф и мемуарист; экономист, специалист в области бухгалтерского учета, принимавший активное участие в работе Симферопольского городского самоуправления в годы Гражданской войны; после окончательного установления в регионе власти большевиков (ноябрь 1920 г.) Е. Гопштейн осуществлял свою трудовую деятельность и в советских учреждениях. Так, с начала 1930-х гг. Евсей Ефимович заведовал коммунальным хозяйством крымских городов, и вносил очевидный вклад в развитие экономики и культуры Симферополя.

Став очевидцем целого ряда трагических эпизодов из прошлого нашей страны в XX столетии, автор дневника подробно зафиксировал события, которые не только определили судьбы отдельных людей, но и оказали глубокое влияние на ход исторических процессов. Его записи охватывают такие важные моменты как: революционные потрясения; Гражданскую войну; советские социальные эксперименты 1920-1930-е гг.; военную катастрофу 1941 г. и последовавшую за ней оккупацию Крымского полуострова войсками нацистской Германии и ее союзников.

Счастливо избежав гибели во время Холокоста благодаря помощи русской учительницы, укрывшей Ефима Евсеевича у себя (в начале 1920-х гг. автор дневника таким же образом спрятал, и тем самым спас от расстрела ее двоюродного брата, врангелевского офицера), библиограф и крымовед оставил не только подробные личные записи о пережитом, но и свидетельство о расправе гитлеровцев над евреями Симферополя[2]. Рассказ Е.Гопштейна «Уцелел один» в литературной обработке Лидии Сейфуллиной вошел в «Черную книгу» — сборник документов и свидетельств очевидцев о преступлениях против еврейского народа на оккупированной нацистами территории СССР и Польши в годы Холокоста, а также об участии евреев в сопротивлении против нацистов во время Второй мировой войны, составленный и литературно обработанный коллективом советских журналистов под руководством Ильи Эренбурга и Василия Гроссмана[3].

Личные документы и рукописное наследие Е.Гопштейна были переве­зены его сыном Ефимом Евсеевичем Гопштейном (1916-1981) в Соединенные штаты Америки. В 1993 г. эти бумаги были приобретены у внучки Евсея Ефимовича архивом Гуверовского института при Стэнфордском университете (Hoover Institution Archives), где они отложились отдельным корпусом.

Выборочные дневниковые записи Евсея Ефимовича, охватывающие период с 1938 по 1942 г. были изданы в 2019 г.[4] В дальнейшем они были представлены широкой общественности в диссертационном зале Крымского федерального университета им. В.И.Вернадскогов ходе круглого стола-презентации. Мероприятие состоялось 14 марта 2019 г. в рамках программы «Холокост. Память и предупреждение» при поддержке Государственного комитета по делам межнациональных отношений и депортированных Республики Крым, совместно с Всекрымским еврейским конгрессом.

Сразу же после издания фрагменты дневников Е.Гопштейна стали библиографической редкостью. Причиной тому является предельно скромный тираж – всего 200 экземпляров. Поэтому широкое цитирование данной книги является совершенно оправданным, поскольку формирует читательский интерес, вызывая дискуссии в различных кругах.

Таким образом, по своему содержанию изданные дневниковые записи Е. Гопштейна значительно шире нарратива о преступлениях германских национал-социалистов. Важной особенностью повествования является резко негативное отношение автора и к ранней советской системе. В специфической атмосфере конца 1930-х годов, когда любой мог поплатиться свободой (а то и жизнью) за неосторожно произнесенное слово, Евсей Ефимович вел подробные записи, в которых не скупился на нелицеприятные, а в целом ряде случаев - просто убийственные оценки окружающей его повседневности.

Без преувеличения, дневники видного крымского библиографа являются своего рода порталом в сталинский СССР накануне Второй мировой войны, отражая обыденную жизнь страны, Крыма и Симферополя, скрытую за красивым пропагандистским фасадом. Эти личные записи подчеркивают важность человеческого опыта и индивидуальных историй в контексте социальных и политических изменений, и помогают создать более полное и многогранное представление о реальности. Важно помнить, что за каждым событием стоят реальные жизни, и их истории имеют право на уважение и внимание.

Нами проанализированы опубликованные записи из дневника Е.Гопштейна за период с 1 января по 30 декабря 1938 г. Как и в других регионах страны, на территории Крымского полуострова в этот период продолжались массовые аресты. Местные мюрьмы были переполнены. Так, если в 1935 г. в них содержалось всего 2700 заключенных, то в 1938 г. их число возросло до 8756, т.е. на 6 тыс. человек[5].

Только на основании оперативного приказа народного комиссара внутренних дел СССР № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов» от 30 июля 1937 г. общее число репрессированных крымчан составило 5500 человек (из них 2800 были расстреляны)[6].

Жертвами репрессий стали представители практически всех слоев населения: от руководящих партийных работников до крестьян и рабочих. Поводов для ареста было более чем достаточно.

Но данные о количестве арестованных, отправленных в лагеря либо приговоренных к расстрелу, равно как и персонифицированные очерки о судьбах репрессированных граждан не позволяют в полной мере передать атмосферу того страшного времени. Этот пробел восполняют дневниковые записи Е.Гопштейна. Наблюдая окружающую повседневность, Евсей Ефимович не только излагал свои личные размышления, но и фиксировал различные события из жизни Симферополя, Крыма и всей страны, а также местные слухи.

Не представляется возможным процитировать весь массив информации, изложенной в дневниках библиографа. Ограничимся лишь теми записями, в которых прямо говорится о массовых репрессиях, и их влиянии на окружающую действительность.

Оригинальная авторская орфография нами при этом сохранена.

Тема репрессий уже в первой записи. Так, 1 января 1938 г., размышляя об увиденных в библиотеке «Таврика» Центрального музея Тавриды фотографических снимках с так называемых кади-эскерских книг, остатков ханского архива, сгоревшего в 1736 г., во время взятия Бахчисарая русскими войсками, Евсей Ефимович заключал, что пусть для библиотеки»это весьма неплохое приращение ее книжных богатств», но «работать над этими книгами в нынешнем Крыму некому. Те несколько человек, у которых были интересы в этом направлении и подготовка для занятий таким материалом, выученики И.М. Гаспринского и, после его смерти в 1914 г., продолжатели, в течение нескольких лет, его «Терджимана» и его идеологических устремлений — Осм<ан>. Акчокраклы, затем Сабри Айвазов, и более молодые Аб<ибулла>Одабаш и еще один-два человека, являвшиеся духовными стержнями татарского национального движения в Крыму, начавшегося после февральского переворота, развеяны и разметаны советской властью в последние годы по необъятным окраинам СССР, и никто не знает, где они»[7].

Упомянутые в записи крымско-татарские ученые и общественные деятели по состоянию на январь 1938 г. были либо расстреляны (А.Одабаш), либо находились в тюрьме (О. Акчокраклы и А. Сабри Айвазов, которых впоследствии также приговорили к высшей мере наказания).

В записи от 20 января 1938 г. автор дневника отмечает, что «в населении Крыма, в той его части, которая так сильно пострадала в последние год-два от арестов,- среди немцев-колонистов, нынешних колхозников, затем в среде старой интеллигенции — врачей и друг<их>., даже среди коммунистов,-так сильно рассчитывавшем на политическое помилование осенью прошлого года, к двадцатилетию октябрьской революции и не получившем его, вновь бродила накануне открытия этой сессии и бродит еще и теперь, на восьмой день последней, некоторая, хотя уже и очень неуверенная, слабая надежда на то, что Москва объявит по этому случаю хоть небольшую, хоть частичную амнистию. Едва-ли, однако, это будет: волна арестов еще, повидимому, не изжила себя, и аресты продолжаются по всей стране еще и по настоящее время»[8].

Приметой повседневности Симферополя в годы «ежовщины» является пронизывающее социум ощущение страха репрессий, и как следствие - взаимная подозрительность. Иллюстрацией служит другая запись от 20 января 1938 г.:

«Не подлежит сомнению, что многие в СССР — преимущественно, вероятно, в городах-страдают теперь манией преследования, и страдают не потому, что они будто-бы провинились в чем-нибудь перед существующим в СССР политическим строем, а потому, что как этот последний, так и вся выросшая на его базе общая бытовая ситуация создали психическую атмосферу, вызывающую названное душевное состояние, предрасполагающую к нему. Человек, подпавший под влияние такой идеи, живет в постоянном напряжении, постоянном страхе: «придут и заберут!».

Вон, прошел мимо, — допустим, моих,—окон сосед со двора, коммунист, с какой-то посторонней фигурой в кожаной куртке; проходя мимо, сосед кивнул головой в сторону моей двери, и спутник его взглянул в ту-же сторону, а затем и на окна моей квартиры. Почему? Что им понадобилось у меня? Мысль начинает работать в этом направлении, сначалаполубезразлично, а затем и тревожно, искать и прощупывать, что-бы это могло значить? Какое действительное содержание могло бы лежать в этом внимании ко мне, вызвавшем кивок в сторону моей двери и окон? Мысль, нарастающая как снежный ком, не дает покоя, буравит мозг; она овладевает вниманием, держит его в плену у себя, и нужны некоторое время и значительное усилие воли, чтобы освободиться от нее, отогнать ее от себя. Наследующий день, как бы случайно, в форме, чрезвычайно отдаленной оттого, что меня действительно занимает, спрашиваю проходившего вчера соседа об этом случае. «А это, — говорит он, — у меня был заведующий стройдвором; я указал ему на вашу дверь—такого типа нам надо делать в нашей мастерской!» Вот зашел ко мне, как-то вечером, член правления нашего жакта, беспартийный, жуликоватый субъект, из категории « под коммуниста», с которым у меня существуют весьма прохладные отношения; цель посещения – самая безобидная - беседа по делам жакта. Застал он меня за работй, за бумагами. Пришлось предложить стул. Этот гость хуже татарина, увидел на столе фотографии некоторых синагог городов Крыма, которые я снимал когда-то для одной работы, связанной с вопросом о еврейском народном искусстве. Посмотрел; ряд безразличных замечаний, вроде таких, наприм<ер>.: вот это, дескать, интересно и т.д. и вдруг: «А нквд не может придраться к этому?». Довольно. Потревоженная мысль двинулась по этому пути, держала в течение нескольких дней прикованным к себе и отпустила только после значитель­ных усилий, сделанных для того, чтобы освободиться от нее. Что это такое? болезнь? больные нервы? Может быть; но такие нервы теперь —у огромного количества людей в СССР; они, эти больные нервы — результат общих жиз­ненных условий в стране. Вот вы проходите по улице; вам навстречу—ка­кой-то скромный, но все-же опрятно одетый человек: идет, говорит сам с со­бой, жестикулирует руками. Больной человек? — Конечно! Нервная система не выдержала нагрузки периода революции и жизненных условий, с этим пе­риодом связанных, а в основе, в фундаменте всего того, что привело нервную систему в такое состояние — мания преследования, боязнь стать предметом хоть чьего-нибудь внимания. Как можно серее, как можно незаметнее; в скор­лупу, в раковину, за закрытые ставни, подальше от всего, что составляет те­перь жизнь; сжаться, поднять воротник, нахлобучить фуражку или шапку поплотнее и не видеть, не слышать, замереть.

В таком состоянии люди? — представители разных социальных слоев, профессий и т.д., преимущественно представители интеллигенции, — живут теперь целыми годами, живут в состоянии непрерывного нервного напряжения, постоянном ожидании и страхе ареста. Иногда несколько отходят от этого состояния, несколько освобождаются от этого гипноза, перестают выглядеть запуганными, затравленными животными, несколько даже светлеют лицом, но вот, волнообразное движение жизни вновь создает неблагоприятную жизненную ситуацию, два-три ничтожных, в сущности, случая или повода —и вспугнутая мысль снова направляется в сторону и вокруг никогда не уходящей из сознания идеи: «придут и заберут! И так живут. Ложатся вечером в постель без уверенности в том, что проснутся утром в ней же, ложатся с мыслью, спокойно-ли пройдет ночь? встают утром без уверенности в том, что день пройдет благополучно. «Залает ночью собака, — рассказывал мне как-то один из моих знакомых, обладатель больной жены и троих детей, бывший уже однажды, несколько лет назад, под арестом, но выпущенный тогда, т.к. был взят только попутно с другими,- и сердце обрывается, весь обливаешься холодным йотом, лежишь и напряженно вслушиваешься в тишину: вот-вот раздастся стук в наружную дверь».

И так живут теперь многие и многие, никогда не имевшие никакого отношения ни к политике, ни к политическим партиям и проч. Боятся друг друга, так как кто-нибудь осведомляет-же, в конце концов, органы нквд о всех тех, кто так или иначе участвовал когда-либо в местной общественной жизни, так или иначе был замечен в ней: именно они и являются теперь предметом усиленного внимания и не менее усиленных изъятий из обращения со стороны органов нквд. И так живут...»[9]

В записи от 24 января 1938 г. Е.Гопштейн выражает убежденность, что «списки всех тех, кто не явился 12 декабря истекше­го года в избирательные участки для голосования по выборам в Верховный Совет, были сообщены затем, в качестве материала для дальнейшего исполь­зования, в органы нквд. Говорят, что в Симферополе явились для голосова­ния около 96% всех внесенных в избирательные списки; таким образом, бо­лее близкое и пристальное выявление причин, помешавших остальным 4% явиться для выполнения этой политической повинности, не могло и не мо­жет представить для органов нквд технических трудностей. Этот «страж ре­волюции» уже давно привык ловить нужную ему рыбу разными неводами, и списки саботирующих выборы также могут с успехом выполнить функцию волокуши: сколько ни на есть, а все-же что-нибудь, может быть, да и попа­дется! и лицам, уклонившимся от участия в «выборах» по принципиальным, политическим побуждениям, повидимому, не уйти от последующей при­стальной и углубленной любознательности органов нквд»[10].

«Массовые аресты, - записывает Евсей Ефимович 29 января 1938 г., - идут как в Симферополе, так и, сколько слыш­но об этом, по всему СССР попрежнему. Ежедневно приходится слышать, что за истекшую ночь в городе взяты такие-то вот лица; аресты врачей, лет­ного состава, преподавателей высших учебных заведений, служащих в уч­реждениях и т.д. В Крыму идут теперь также массовые аресты греков разных социальных положений и т.д. Несмотря на то, что но новой Конституции, формально введенной в жизнь 5 декабря прошлого года, «гражданам СССР обеспечивается неприкосновенность личности и что «никто не может быть подвергнут аресту иначе, как по постановлению суда или с санкции прокуро­ра», большое количество арестованных немцев, священников и т.д. томится в симферопольской тюрьме и подвалах нквд пет семь, восемь и десять меся­цев и больше в полной неизвестности того, в чем же их, собственно, обвиняют. Родственники арестованных, сколько можно судить по тем нескольким случаям, которые мне известны, ничего не знают о судьбе и положении сво­их близких; им, в большинстве случаев, не дают свиданий с заключенными- не принимают от них для последних пищи. Все те, кто попадает в последние годы в колеса советской государственной машины, именуемой нквд, после более или менее длительного периода пребывания в тюрьме или в подвалах этого учреждения, — периода, который тянется обычно длительный ряд ме­сяцев, — бесследно затем пропадают: человек исчезает, точно проваливается в какое-то неизвестное ничто, в небытие, и даже ближайшие родные обычно не знают, расстрелян-ли он, жив-ли или выслан в какой-нибудь концентра­ционный лагерь на окраинах страны и куда именно: он лишен, повидимому, если только он жив, какой бы то ни было возможности даже письменных сношений с родными. Несчастный исчез, и нет его. Очень часто такая вы­сылка сопровождается арестом также и жены провинившегося перед совет­ской властью и конфискацией органами нквд всего его домашнего имуще­ства; дети, если они есть, отдаются органами нквд в детдом, и родным, если они имеются в городе и делают попытку взять детей к себе, на свое иждиве­ние, органы нквд для усиления моральных страданий арестованного, безус­ловно, отказывают в этом.

Несколько дней назад я зашел в «Таврику», которой я широко пользо­вался до сих пор для моих работ и где я бываю в последние годы во все так называемые выходные, то-есть свободные от работы на службе дни. Говорят, закрыта на неопределенное время. «Почему? —спрашиваю. — Дмитрий Спи­ридонович (библиотекарь) захворал?» — «Да, — отвечают, — то-есть не захво­рал, а выехал по своим делам».

По смущению, по недоговоренностям сообщивших мне об этом двух женщин, сотрудниц центрального музея, при котором находится «Таврика», нетрудно было догадаться о произошедшем, а сегодня я узнал, что Д.С. Спи­ридонов действительно арестован. Втечении 12 лет он стоял на страже у шка­пов этой библиотеки и сурово охранял и берег ее от различных поползнове­ний на нее как со стороны различных учреждений, для которых прекрасные книжные собрания этой библиотеки представлялись желательным и лакомым куском, так и от мелких частных хищений со стороны лиц, которые по свое­му положению в нынешней местной жизни пользовались правом получения книг из этой библиотеки на дом и легко относились к вопросу о возврате их. Для «Таврики» этот арест— грустное событие, которое будет для нее весьма ощутительно. Библиотека будет теперь предоставлена всем буйным ветрам нынешнего времени; в ней начнутся идеологические чистки, от которых Д.С. Спиридонову так или эдак все же удавалось отстаивать и освобождать ее; различные власть имущие нынешнего времени получат легкий доступ к ее книжным ценностям и графическим материалам, а в результате с ней произой­дет то, что произошло с целым рядом других ценных библиотек Крыма — Мор­ской в Севастополе, центральной областной и университетской — в Симфе­рополе и т.д. А жаль! «Таврика», собранная в се нынешнем составе в течение нескольких десятилетий грудами А.Х. Стевена, А.Л. Бертье-Делагарда и др., является украшением Крыма, и, если ее теперь погубят, она но составу своих книжных фондов восстановлена быть не может.

Выкорчевывают последние остатки людей, мало-мальски подозрева­емых в не совсем абсолютном сочувствии советскому режиму. Аресты, не­сколько было затихшие одно время, в последнее время снова усилились. За­бирают лиц, так или иначе стоявших на службе у белых, забирают людей, идеологически чуждых советскому мировоззрению, — даже не строю, а толь­ко мировоззрению, и т.д.»[11]

Наиболее явно репрессии ощущаются внутри правящей партии и ее региональных структур.

«После двухлетнего, кажется, периода твердого нажима советско-партийных верхов Москвы на ВКП(б) в целом, после периода массового разгрома партии, приведения партийной массы в такое состояние разобщенности и размягченности, страха и трепета, при котором каждый обладатель «партбилета», ложась с вечера в постель, не был уверен в том, что проснется утром в ней-же, после бесчисленных арестов, расстрелов и ссылок первых творцов первых основных делателей советской революции, тех, по стопам которых нынешняя московская верхушка пришла к власти, наступил с начала нынешнего года, после январского пленума ЦК ВКП(б), резкий перелом в этом отношении, и в настоящее время страна является свидетельницей периода «сердечного доверия и влечения»ВКП (б)к ее вчерашним изгоям. Газеты, получившие, вероятно, в этом отношении надлежащие инструкции сверху, сообщают о пересмотре райкомами, горкомами и т.д. ВКП(б) списков исключенных из коммунистической партии, о восстановлении их в партийных правах, при­зывают к «бережному отношению к человеку», под которым теперь, в усло­виях советского режима, понимается преимущественно, и главным образом, член ВКП(б) или сопутствующий, и т.д. Период разгрома коммунистической партии, проведенный ее верхушкой по восточным методам, привел всю пар­тию, привыкшую с того времени, когда в руках у нее были винтовки, брау­нинги и бомбы, к рычанию, в такое состояние, что теперь из нее хоть веревки вей, и, конечно, самыми послушными, самыми блеющими в ней будут теперь вчерашние изгои, крепче других потрясенные в своем материальном благо­получии, шкурно понявшие, после исключения их из ВКП(б), все то, чем они были обязаны пребыванию в последней, и теперь, по возвращении в пар­тийное лоно, заново допущенные к этому пирогу, от которого они были в тече­ние некоторого времени отогнаны и который столь жадно естся всем вообще составом ВКП(б). Несомненно то, что в той части партийной массы, которая была в течение истекших двух лет изгнана из ее рядов, была лишена тех мате­риальных благ жизни, которые связаны с пребыванием в последней, и теперь вновь принята в ВКП(б), партийная верхушка приобретет теперь своих наи­более послушных сынов, пример которых будет поучителен и благодетелен также и для прочей части ВКП(б). Значит ли это, однако, что аресты в этой среде прекращены и больше продолжаться не будут? Едва-ли, т. к., сколько слышно, они идут еще и в настоящее время» (запись от 8 февраля 1938 г.)[12].

На следующий день, 9 февраля 1938 г., Евсей Ефимович записывает:

«Сегодня узнал, что идущие в городе аресты не обошли и крымунху, где, оказывается, недели две назад был арестован Иванов, старый человек, в про­шлом—политкаторжанин из студентов, получавший в качестве последнего даже персональную пенсию. Никто не знает, в чем его обвиняют: повидимому. он арестован в качестве бывшего соц.-рев., на которых теперь, в связи с про­цессом, идущим в Москве, и выценившим, если верить тому, что там проис­ходит, некоторое оживление партии соц.-революционеров. идет усиленное наступление»[13].

Размышляя об идущих арестах и о царящей в городе и в стране гнетущей атмосфере тотального страха, автор дневника много внимания уделяет роли НКВД в сталинской партийно-советской системе. В том числе, сопоставляет карательную машину СССР с ее предшественницей – царским жандармским управлением.Во всех ключевых аспектах (имеющиеся ресурсы, возможности, жестокость и количество жертв) – это сравнение несравнимого.

«Нквд, - записал Е.Гопштейн 12 февраля 1938 г., - является самым мощным учреждением СССР, становым хребтом советской власти, большею опорою для последней, чем армия, которая со времени прекращения гражданской войны представляет собою, по своей внутренней физиономии, нечто недостаточно ясное и в которой, как это показали расстрелы ряда лиц высшего командного состава в прошлом году, и аресты в армии, продолжающиеся еще и по настоящее время, идет какое-то скрытое, глухое брожение. Нквд - становый хребет советской власти, ВКП (б) и отчасти армия - обрастание этого хребта, сельское хозяйство и промышленность - вспомогательные статьи существующего режима, а все остальное, все то, что обслуживает население, да и само этого население находится где-то за кулисами внимания власти, все это - нечто существующее неизвестно зачем.

Мысль невольно сопоставляет место, занимаемое в жизни страны органами нквд, политической полиции советского режима с тем местом, которое занимали когда-то, до революции, бывшие жандармские управления - политическая полиция царского режима: между ними, их размерами и значением в жизни страны - целая пропасть и громадное трехэтажное здание Анджело, выходящее на улицы Луговую, Пироговскую и Арендтовскую, в котором помещаются все модификации политической полиции: «чрезвычайная» - в первые годы по занятии Крыма нынешней советской властью, гпу - в последние годы и нквд - вслед за гпу и в настоящее время, - с глубокими подвалами под ним, служащими советскому социалистическому режиму в качестве тюремных помещений для арестованных, политически неблагонадежных, вместе со всеми смежными домами этого квартала, в которых помещаются различные вспомогательные и подсобные органы этого советского учреждения, могут служить любопытным и удивительным показателем действительного облика нынешнего режима советской России и степени его сращенности с народом и народа с ним.

Невольно сравниваешь эту местную цитадель большевистской власти со скромными размерами ее политического антипода, - бывшего здесь перед революцией жандармского управления, которое помещалось, сколько я помню, где-то по Архивной ул. в небольшом одноэтажном доме в несколько комнат.

Стоит еще отметить черные, наглухо закрытые тюремные автомобили со входом сзади, с решетками тюремного облика, небольшими узенькими лежащими оконцами в верхней части боковых их сторон, непрерывно курсирующие по городу и наполняющие по ночам тюремные подвалы самого свободного в мире государства арестованными; один из этих автомобилей — блиндированный, также черного цвета: вероятно, для перевозки более важных врагов советского строя. Автомобили эти известны в населении под названием, почему-то, «черных воронов»«[14].

Заглянув в книжный магазин, Евсей Ефимович обращает внимание на ассортимент, представленный в отделе антикварной книги. Если в предыдущие годы на полках здесь было пусто, то ныне отдел «неожи­данно ожил и стал время от времени пополняться целыми небольшими пар­тиями книг—как старых, еще дореволюционных изданий, так и советскими, среди которых иногда попадаются весьма неплохие вещи — греческие и рим­ские авторы и т.д. Спрашиваю у продавщицы этого отдела, откуда книги, и по­лучаю в ответ: «а это все результат нынешних арестов!». И действительно: семьи лиц интеллигентных профессий, представители старой интеллигенции или интеллигенции новой, уже советской, вскоре-же после ареста главы се­мьи, своего поильца и кормильца, бывают вынуждены сбывать в крымгиз его библиотеку, зачастую самое заветное, что бывало у несчастного. И небольшие количества книг, сотня-другая разного, большей частью пестроватого соста­ва, но с некоторым количеством среди них хороших и ценных вещей, каждые несколько дней поступают в последнее время в продажу в антикварный от­дел крымгиза.

В первые годы революции каждый сдвиг в общественно-поли­тической жизни края, каждая смена властей в нем, которых было так много в названные годы, выбрасывали на местный книжный рынок в городах Крыма большие или меньшие количества книг из домашних библиотек разрушенных и разрушавшихся семей...» (запись от 1 марта 1938 г.)[15].

Публичное измерение Большого террора – показательные процессы над бывшими высокопоставленными советскими и партийными деятелями. Столь быстрое превращение вчерашних «героев Великого Октября» во «врагов народа», «троцкистов», «вредителей и шпионов» озадачивает Евсея Ефимовича. Он не может поверить, что Сталин и в самом деле казнит своих недавних соратников.

«У меня мелькает мысль, что Сталин, обезоружив своих противников, пол­ностью вычеркнув их постановлением суда о расстреле из гражданской жизни, все-же сохраняет им жизнь и ставит их в положение такой изолированности, при которой они как бы перестают существовать в действительности, то-есть делает с ними нечто вроде того, что сделала в свое время в «Пошехонской ста­рине» Салтыкова тетенька Анфиса Норфирьевна со своим мужем капитаном Савельцевым, который был приговорен за истязание и убийство крепостной к разжалованию в солдаты, но предпочел, по совету супруги, объявить себя «по­койником». Мало-ли у него для этого возможностей? Что стоит поселить их где нибудь в глубинах туркестанских степей или в дебрях .Алтая, поселить их. окутанных тайной, так сказать засекреченных, как это практиковалось и на За­паде, а иногда и в России в XVII-XVIIIвв., под соответствующим и надежным караулом, который обеспечивал-бы возможность пребывания их там неведомодля мира? Иногда мне кажется, что только этим обещанием фактического со­хранения жизни, несмотря на судебное постановление о расстреле, и связанным с ним обещанием предоставления им известных жизненных удобств при пол­ном лишении свободы передвижения и т.д. и можно было побудить подсуди­мых и последнего, и нескольких предшествующих ему политических процессов к той непонятной откровенности, даже болтливости, которую все они проявля­ли, как было отмечено в этих записках выше, во время судебных разбирательств» (запись от 3 марта 1938 г.)[16].

Тем не менее, публичные судебные процессы над бывшими высокопоставленными партийцами продолжаются.

«Как и обычно во время таких процессов, по всей стране было инициировано в последние две недели обсуждение по газетным очеркам всего происходившего в Москве на судебном заседании; как и обычна вся стра­на, все фабрики, заводы, учреждения, рабочие, интеллигенция выносили еди­ногласные постановления, единогласные требования о расстреле обвиняемых; «нет места на советской земле шпионам и предателям», «троцкистско-бухарин­ских лазутчиков фашизма истребить всех до одного», «фашистских отравителей, шпионов и убийц — расстрелять!», «уничтожить банду преступников!», «мы тре­буем расстрела!» и т.д. Газеты цитировали слова Горького, сказанные им где-то по аналогичному поводу: «если враг не сдается, его уничтожают». Все эти поста­новления и проч. помещались в газетах под общими шапками, подносившими их миру в качестве «единодушного приговора всего советского народа»; все эти постановления должны были подвести моральную базу под приговор о расстреле и демонстрировать перед всем миром монолитную спаянность советского народа, их не только внешнюю, но и внутреннюю срощенность» (запись от 18 марта 1938 г.)[17].

В трудовых коллективах, учебных заведениях и воинских частях по указанию сверху проводятся митинги, на которых единогласно выносятся резолюции о расстреле разоблаченных «врагов народа». Автор дневника становится свидетелем и невольным участником, как минимум, двух таких сцен.

«На службе: митинг по случаю смертного приговора, вынесенного 18 человекам, очередной группе «троцкистов, бухаринцев и прочих диверсан­та», многие из которых так еще недавно возглавляли режим, существующий в стране, творцами и строителями которого все они являлись. Доклад началь­ника крымунху, указание его на то, что эти «гады подрывали власть трудящих­ся изнутри и собирались расчленить СССР», - ряд фраз, выдернутых из газет и гусю пересыпанных и сдобренных бранными эпитетами по адресу прежних единомышленников, вчерашних противников, которые сегодня, может быть, уже перешли к царство теней. «Приговор военной коллегии верховного суда СССР- это приговор всего советского народа», —заканчивает он под аплодисменты присутствующих. «Расстрелять их всех!» —резюмирует митинг одна из бывших на нем, молодая женщина лет 28, казанская, несколько европеизированная татарка; «Я бы их задушила собственными руками!» — заявляет другая, тоже молодая женщина, сконцентрировавшая столько злобы и своем небольшом теле ростом около одного метра с небольшим, что неволь­но удивляешься, где это она у нее помещается там? (запись от 14 марта 1938 г.)[18]

««Трудящиеся» выносят на своих профсобраниях верноподданниче­ские постановления по адресу «вождей» и, в частности, «гения человече­ства»; приветствуют постановления верховного суда о расстреле троцки­стов, грозят кулаками и постановлениями в сторону фашистских Германии и Японии и, в то-же время, потихоньку, под сурдинку, делают, насколько это возможно в нынешних условиях, запасы продовольствия про черный день, быстро теперь надвигающийся. То, что надвигается теперь на страну, настолько громадно, настолько ужасно, что, вероятно, все ужасы истекшего периода революции поблекнут перед ним, и предотвратить этот надвигаю­щийся кошмар вне человеческих сил» (запись от 20 марта 1938 г)[19].

Тем временем аресты в Крыму «продолжаются в жутких размерах. Вчера днем пришел в Сим­ферополь из Феодосии целый поезд арестованных: специальные вагоны с не­большими оконцами с решетками и т.д. Вся сторона Вокзальной ул.> примыка­ющая к тюрьме, район вокзала и, затем, начато этой улицы со стороны города были оцеплены войсками, чинами нквд и т.д., движение трамвая на этой улице было остановлено: привезенных, всего, как говорят, окало пятисот человек, переводили из поезда в тюрьму. Накануне перед этим из симферопольской тюрьмы было вывезено на север, вероятно, в какие-либо концентрационные лагеря, 28 вагонов заключенных. Говорят, что тюрьма перегружена до невоз­можного и что в Симферополь приехала из Москвы какая-то «тройка» для ее разгрузки. Последняя идет в двух направлениях: на свободу отпускают толь­ко лиц, привлеченных по небольшим кражам по квартирам, так называемых на нынешнем воровском иуголовно-розыскном диалекте «мануфактуристов», всех же, так или иначе причастных к нынешним политическим делам, вывозят на север вконцентрационные лагеря. Того, что происходит в настоящее время, не было в течение всего периода революции» (запись от 30 марта 1938 г)[20].

«В городах Крыма идет, повидимому, в настоящее время проверка насе­ления и высылка за его пределы или в определенные места нежелательных. В Симферополе милиционеры обходят город из дома в дом и по домовым кни­гам проверяют, не проживают-ли в доме лица, вернувшиеся по отбытии срока из политической ссылки: этих ввергают вновь в узилище и высылают. В Сева­стополе, говорят, дома обходит целая комиссия горсовета, занимающаяся тем же, но подходящая к вопросу еще шире,—со стороны общей желательности и возможности оставления того или иного обитателя на дальнейшее житель­ство в городе» (запись от 5 апреля 1938 г)[21].

«В Москве разгромлены все три организации, ведавшие дело еврейского землеустройства в СССР: советские—комитет по землеустройству трудящих­ся евреев и общество содействия по земельному устройству трудящихся евре­ев и затем американская организация «агроджойнт»; лица, стоящие во главе всех трех организаций, арестованы, а организация «аргоджойнт» в СССР лик­видируется полностью, так как советское правительство, недовольное совер­шенно несоветской по духу деятельностью «аргоджойнта», отказалось про­должить договор с ними, срок действия которого истек еще в декабре 1936 г. и переговоры о продолжении которого шли в течение всего 1937 г. В связи с этим ликвидируется теперь также и крымская контора «аргоджойнта», в Симферополе, руководитель которой также арестован» (запись от 15апреля 1938 г.)[22].

«В симферопольской тюрьме содержится в настоящее время, как гово­рят в городе, около пяти тысяч заключенных, свезенных сюда со всего Кры­ма. Заключенные вынуждены спать сидя, прислонившись к чему нибудь, так как лечь, даже на полу, нет никакой возможности. Аресты в Крыму продолжа­ются, особенно среди греков.

Я не могу не вспомнить в связи с этим, что в первые годы по установле­нии третьей советской власти в Крыму при разбивке бульвара в средней паюсе Вокзальной ул. совершенно серьезно поднимался вопрос о возможности остав­ления тюрьмы на занимаемом ею месте и вообще о надобности в ней в таких ее размерах в условиях советского режима. Я помню, тогда отмечали для характе­ристики режима, свергнутого революцией, — имелась в виду, конечно, октябрь­ская революция, — и того влияния, который этот режим оказывал даже на облик городов, что въезжающие в Симферополь воспринимают, в качестве первого впечатления от него канавы, заваленные строительным и бытовым мусором, вдоль всей Вокзальной улицы и затем по сторонам последней, при въезде на ос­новную главную улицу города, справа — царскую тюрьму, а слева — царский ка­бак, водочный завод. Советские деятели того времени,—1923 г., — полагали, что тюрьму необходимо с этого места убрать и перенести ее куда-нибудь на окраину и небольшим отражением описываемых мною здесь настроений местных советских деятелей того времени явилось то, что при массовом переи­меновании улиц города в 1924 г. Тюремную улицу; проходившую вдаль тюрьмы с севера, назвали Временной, чем хотели отметить временность как пребывания тюрьмы на этом месте, так и вообще тюрьмы в городе, так как ни какого другого места для нее тогда даже не намечали. А теперь! Тюрьма превратилась в один из основных позвонков того хребта, на котором держится советская власть: нквд, тюрьма, ВКП(б), армия —вот эти позвонки. Да, далеко, весьма далеко ушла российская революция от своих истоков 1917 г, от тех праздничных лико­ваний и братских настроений, которые сопровождали февральский переворот...

Кто нибудь когда нибудь займется вопросом о степени заселенности рус­ских тюрем как в царской России, так и в послереволюционной советской действительности, и много, вероятно, интересного и .любопытного в обще­ственном отношении будет вскрыто таким исследованием. Стоит отметить, для характеристики советского режима, лаже один уже внешний облик ны­нешней тюрьмы Симферополя, те изменения, какие внесены в него советской властью: более высоко поднятые наружные стены, караульные будки по этим стенам по всем углам тюремной территории н т.д. Тюрьма в Симферополе в прямом смысле слова напоминает теперь крепость» (запись от 16 апреля 1938 г.)[23].

«Обыватель напуган, так напуган, что боится даже собственной тени. Быть как можно незаметнее, как можно меньше обращать на себя внимания, сжаться, уйти, если нельзя в самого себя, то, как пескарь в известной сказке Салтыкова, хоть в свою нору, в свою щель в иле и оттуда только изредка, одним глазом обозревать ближайшую окрестность, нет-ли где в поле зрения какой нибудь новой жизненной тяготы, не грозит-ли что-либо вновь откуда-нибудь—вот основное настроение, в котором живут в настоящее время в стране социализма многие и многие. Шумно введенная год с чем-то назад в сопровождении литавров, барабанного грохота и славословий, конституция СССР, абсолютно ничего не внесшая в движение реальной жизни страны, прочно уже забыта, и о ней никто уже теперь даже не вспоминает, — ни газеты, ни коммунисты, ни их подпевалы из так называемых, беспартийных; никакой законности, о которую население могло бы опереться, в стране все нет, даже отдаленно, и никто из высших представителей власти, очевидно, этого не замечает и не заинтересован в том, чтобы укрепить ее и сделать ее опорой, скрепами жизни. При соприкосновениях с мельчайшими ячейками советского государственного механизма или, может быть, правильнее, с теми, кто считает себя вправе говорить, действовать и выступать от его имени, перепуганный обыватель даже отдаленно не пытается отстаивать себя,—даже при наличии законных для этого оснований, —и безмолвно стушевывается и отступает перед беззаконием, а иногда и перед до цинизма наглым наступлением агентов власти. Вот, в качестве небольшой, для примера, иллюстрации, случай, выхваченный из поля моего зрения последнего времени: приват-доцент кафедры математики местного пединститута Лопатень снял в доме врача Вейденбаума, арестованного год с чем-то назад, бывший его кабинет — помещение из двух комнат, сдала ему это помещение жена Вейденбаума, тогда бывшая еше на свободе, а затем, несколько позднее, арестованная. Сам Вейденбаум, после, примерно годового с чем-то пребывания в подвалах нквд и тюрьме был куда-то выслан; жена его находится здесь в тюрьме еще и по настоящее время, Дом, населенный рядом посторонних лиц, остался беспризорным. В один прекрасный или не прекрасный день появилась в этом доме какая-то фигура из нквд, назвавшая себя заведующим хозяйством этого учреждения, обошла в сопровождении бывшего тогда еще на свободе, а затем также арестованного сына Вейденбаума, юноши, комнаты, сообщила последнему, что все вещи, как и дом, перешли в распоряжение нквд, что ни одна вещь не должна быть сдвинута с места, что в ближайшие дни все вещи будут описаны и т.д. Спустя несколько дней фигура эта вновь появилась в сопровождении еще одного чина нквд; оба они обошли все комнаты, принадлежавшие арестованным, и составили полную опись всего и вся: мебели, одежды, хозяйственной утвари и т.д. и сдали все это под расписку на хранение юноше Вейденбауму, предупредив его, что все это в ближайшие дни будет вывезено, так как дом и прочее имущество Вейденбаума перешли в ведение нквд и что он является ответе? венным за целость и с охранность всего. Прошло еще два дня; вновь появился тот же сотрудник нквд, который назвал себя в первом посещении заведующим хозяйством этого учреждения, один, вновь обошел, в сопровождении Вейденбаума, комнаты, остановился перед двумя большими картинами и заявил, что он заберет их с собой сейчас. Молодой Вейденбаум даже и не пытался возражать, однако по уходе этого гостя, унесшего облюбованные им картиныс собой и не давшего в этом никакой расписки, обнаружил, что унесенные картины в опись включены не были. Юноша этот, не отважился просить расписку у представителя соввласти, да еще сотрудника нквд, боялся, однако, в то же время, что отсутствие картин при общем вывозе имущества будет поставлено ему в вину, и не знал, как ему поступить в этом случае, но, окончательно убедившись в том, что картины эти в опись действительно внесены не были, успокоился: о том, чтобы восстановить свое право на эти картины, унесенные, как это было совершенно очевидно, названным сотрудником нквд лично для себя, молодой Вейденбаум не отважился даже помышлять. Прошел еще месяц с чем-то, в течение которого то один, то другой чин нквд появлялись в этом доме; в один прекрасный день кто-то из этих новых хозяев дома заявил названному выше Лопатеню, что его две комнаты нквд отбирает у него и что он должен выселяться. Лопатень запротестовал, указав на то, что комнаты эти числятся за крымским педагогическим институтом, и заявил, что он требования нквд не выполнит. Кончилось, однако, тем, что он одну из двух имевшихся у него комнат все-же освободил и утеснился с женой, книжными шкапами и прочим в одной комнате в 16 кв. м. В отобранной у него комнате, к которой была присоединена еще одна комната из принадлежавших Вейденбаумам, поселился какой-то чин нквд; после этого в течение нескольких дней кто-то из нквд вывез все движимое имущество семьи Вейденбаумов, и все это — без предъявления кому бы то ни было каких бы то ни было бумаг; в освободившихся комнатах семьи Вейденбаумов также поселился еще один какой-то чин нквд с семьей, а затем понемногу как сам Лопатень, так и остальные прежние жильцы этой большой квартиры, а также остававшаяся в ней все время старуха, свояченица Вейденбаума, сообразили, а отчасти и установили, что от всей операции заселения дома Вейденбаума чинами нквд, а также и вывоза имущества веет жульничеством, так как дом этот в ведение нквд не перешел и кому он должен принадлежать дальше, никому пока неизвестно, о чем их, при их попытке внести квартирную плату за ряд месяцев в хозяйственную часть НКВД, сообщили гам официально. Таким образом, требование к Лопатеню о выселении, занятие освобожденной им по этому требованию, хотя и устному, но предъявленному нему в официальных тонах и от имени нквд должностными лицами последнего, одной комнаты и трех или четырех остальных комнат из остальной части бывшей квартиры д-ра Вейденбаума, затем, унос двух картин заведующим хозяйством нквд или кем-то в форме этого учреждения, только назвавшим себя таковым, и, наконец, вывоз всего вообще имущества семьи Вейденбаума, — все эти действия не сопровождались ни одной бумагой, не сопровождались никакими официальными распоряжениями нквд от имени которого были проведены все эти операции, ни расписками и т,д.; все было сделано в расчете на подавленную психику и безмолвное подчинение людей, перепуганных, забитых и задавленных общей политической обстановкой в стране советского социализма» (запись от 12 мая 1938 г.)[24].

«Арестован председатель крымгосплана, бывший народный учитель, прапорщик военного времени периода 1914-1918 гг., белорус Минин. Несколько лет назад, при чистке коммунистической партии, он резко пошатнулся: по его адресу были сделаны тогда такие обвинения, что его политическая и дальнейшая жизненная карьера, и судьба вообще, казались предрешенными, но он, в лежку тогда положенный, все же сумел обелить себя в местных партийных сферах, сумел оправиться и даже прочнее прежнего устроиться в местном партийном и официальном мирке, и из заместителя председателя крымгосплана, кем он был до чистки, был назначен его председателем. Несколько месяцев назад в «Красном Крыму» была помещена статья за подписью четырех сотрудников Крымгосплана, коммунистов, шельмовавшая этого Минина, обвинявшая его во всех смертных, с партийной точки зрения, грехах: статья отмечала, что он был соц.-революционером, участвовал в начале революции, в вооруженной борьбе с большевиками и т.д. Прошло после появления этой статьи несколько времени, и все недоумевали: этот Минин как ни в чем не бывало ходил на службу, оставался председателем Госплана и т.д. Однако, повидимому, за этой внешней тишью все же шла где-то какая-то работа, какое-то исследование, и теперь результаты последнего —налицо» (запись от 23 мая 1938 г.)[25].

«Никогда еще за все двадцать лет периода революции не было такой, почти сплошной, почти повальной, — конечно, только в некоторых слоях населения, преимущественно среди старой, дореволюционной интеллигенции — боязни ареста, как в настоящее время. Люди боятся друг друга, боятся собственного дыхания, собственной тени. Партийных, то есть коммунистов, в последнее время оставили как будто в покое, их теперь как будто не трогают, но зато вновь взялись за беспартийных, за старую интеллигенцию. Врачей, химиков, бактериологов, инженеров и т.д. пачками забирают по всем городам Крыма, и никто не понимает, в чем здесь дело, и чем менее все это понятно, тем боязнее все это воспринимается всеми теми, кто еще не вобран в шестеренки политической полиции советского социалистического государства.

В городах и деревнях Крыма продолжаются аресты греков, немцев, отчасти — поляков, и затем, латышей, которые в качестве одной из сил, способствовавших созданию и упрочению советского режима, были в первые годы последнего в таком фаворе. Говорят, что в деревне Мамак, в нескольких верстах от Симферополя, населенной преимущественно греками, почти не осталось жителей. 11ачали забирать, как говорят, также турецкоподданных, турок и даже армян, бежавших из турецкой Армении во время мировой войны 1914-1918 гг. и отчасти осевших в то время в Крыму, так как будто-бы отношения СССР с Турцией, еще несколько лет назад столь дружественные, в последнее время окончательно испортились. Советское правительство, не доверяющее своему населению, всюду усматривающее шпионаж или готовность к нему, поступает по отношению к многоплеменному населению Крыма обратно тому, что делала в этом отношении в свое время ЕкатеринаII,населявшая новоприобретенные ею земли иностранцами, усиленно приглашавшая их из-за границы к заселению пустынь тогдашней Новороссии; советское правительство проводит усиленную расчистку Крыма от этого населения, за спиной которого почти во всех случаях стоит то или иное враждебно относящееся к СССР государство, некоторые из которых, как, наприм<ер>., Германия, твердо и настойчиво посягают к тому же на политическое овладение Крымом.

Продолжаются массовые аресты и в Москве, где, говорят, не осталось чуть ли ни одной семьи, ни одного дома, не задетых в этом отношении. Продолжаются аресты и среди самой верхушки советско-коммунистической среды: арестованы, наприм<ер>., такие столпы нынешнего режима, как Косиор, секретарь цк украинской коммунистической партии, член политбюро цк ВКП(б), затем Эйхе, бывший секретарь Сибирского краевого комитета ВКП(б), тоже один из основных столпов последней, в течение десяти, кажется, лет бывший почти неограниченным властителем всей Сибири, а в последнее время, кажется, наркомом земледелия СССР, за покушение на которого еще в Сибири несколько месяцев назад было расстреляно несколько человек» (запись от 30 мая 1938 г.)[26].

«В связи с идущими теперь по СССР «выборами» в верховные советы союзных и автономных республик, радио из Москвы буквально заливает страну непрерывным, каждодневно и целодневно грохочущим потоком славословий, песен, стихотворений и проч. по адресу «вождя человечества», гениального Сталина.

Одновременно с этим, вне связи с «выборами», в силу причин, лежащих в какой-то иной плоскости, нквд наполняет тюрьмы страны громадными количествами арестованных в Крыму, принадлежащих как к некоторым национальностям, обитающим здесь, — греков, армян, латышей, немцев, а в последнее время начали, как говорят, брать и евреев из числа переселенцев-колхозников, — так и к местным верхушечным слоям ВКП(б).

Над страной стоит теперь в воздухе смешанный гул славословий из Москвы и шума, производимого тюремными автомобилями нквд, наполняющими тюрьмы страны социализма.

Эта своеобразная советско-сталинская симфония, едва-ли грезившаяся творцам научного социализма — Марксу и Энгельсу, едва ли представлявшаяся даже творцу русской октябрьской революции, твердо разыгрывается, однако, верным, как его называют советские газеты, их учеником, «гениальным вождем человечества»« (запись от 12 июня 1938 г.)[27].

«В ночь на сегодня нквд произвел облаву в Цыганской слободке и арестовал около 40 цыган и цыганок, скупавших в советских лавках все, что только можно было в них купить, мануфактуру, обувь, галоши, чулки, такие редко появляющиеся в продаже продукты питания, как рис, кофе и т.д. — и затем спекулировавших ими. У арестованных найдены, как мне говорили, и отобраны большие запасы всякого добра.

Эти цыганы и цыганки - настоящий бич местной нынешней жизни. Как только в каком-либо из магазинов появляется что-либо в продаже, что бывает не часто, в последний набиваются бабы с окраин города и цыганки с Цыганской слободки, после чего никто из так называемого городского населения уже не отваживается проникнуть в магазин: кроме блох и вшей, тумаков и ругани, потрепанных нервов и надышавшихся бабьей вонью легких, оттуда не унесешь ничего» (запись от 17 июня 1938 г.)[28].

«Громадное количество арестов, идущих по всему СССР, в самых верхах коммунистической партии, невольно толкает мысль к вопросу: в чем же тут, собственно, дело? Если забирают в таком количестве людей, являющихся творцами существующего режима, его руководителями, значит, они, эти творцы и руководители, не совсем согласны или совсем не согласны с тем, что вызрело в результате их усилий, недовольны этим вызревшим результатом и склонны идти на изменение этих результатов? Но ведь, если эти их устремления классифицируются как преступные, как одиозные, значит, кто-то склонен все же отстаивать существующие позиции и рассматривать всякую попытку к их изменению как государственную измену? Но кто же? Думать, что все аресты в большевистских верхах вызываются устремлениями не общественного, а личного порядка, не приходится потому, что, во-первых, арестов этих слишком все же много, и трудно допустить, чтобы каждый из арестованных руководствовался только честолюбивыми вожделениями, а во-вторых, также и потому, что с общественными идеями в нормальных условиях и правовой обстановке борются, если идеи эти признаются даже вредными, все-же не путем расстрелов, какими заканчиваются все эти аресты вчерашних заправил и творцов существующего положения вещей. Таким образом, приходится думать, что не борьба идей является основной причиной арестов, идущих в настоящее время в коммунистических верхах страны, а борьба лиц, немногих лиц, стоящих у самого верха власти, с тем, кто посягает или может посягнуть на нее, борьба с действительными или возможными конкурентами. И действительно, в СССР существуют в настоящее время в верхах коммунистической партии два фронта: с одной стороны — Сталин с несколькими лично, повидимому, ему преданными ближайшими к нему сподвижниками, как Молотов, Ворошилов, Калинин, Каганович, Егоров, отстаивающими какую-то невидимую и неведомую стране политическую линию, а с другой — большие количества, все более и более нарастающие, лиц, принадлежащих к самым верхам с оветского режима, но этим режимом, повидимому, все же недовольных и склонных к его изменению. Много десятков человек из этого второго лагеря транспортировано уже на тот свет во время различных процессов «троцкистов» и т.д.; значительное, повидимому, количество их выявляется теперь, и время от времени страна узнает, из глухих слухов, об аресте то одного,то другого из руководителей партии и правительства, все лице шумными именами, которых еще вчера причисляли к категории «вождей». Но если дело обстоит так, если существующий в СССР общественно-политический порядок не является и не может быть результатом обсуждения даже в том верховном органе, который, как гласит пресловутая «сталинская конституция», призван управлять страной, — в верховном совете СССР, —то он, этот порядок, не может быть рассматриваем в качестве республиканского, каким он именуется в конституции, и является каким-то иным. Каким же именно? Если принять во внимание то обстоятельство, что небольшая группа лиц, окружающих Сталина, является, в сущности, только его сателлитами и никакого собственного мнения и воли не имеет, необходимо прийти к заключению, что в СССР под фиговым листочком республики господствует в настоящее время, в сущности, воля только одного человека, ничем не ограниченная и не подчиненная никаким законам, воля, стоящая над законами и создающая их для других через послушный, хорошо обмятый при помощи органов ВКП(б) и нквд аппарат всесоюзных съездов советов до так называемых «выборов» верховного совета СССР и затем — через этот последний со времени его появления, воля, не выносящая ничего, что даже отдаленно могло бы напоминать о собственном мнении, собственном понимании вещей у кого бы то ни было, даже у лиц, стоящих на самом верху управления, и даже там особенно и преимущественно. Такая система управления, при существующей общей окраске ее, не может быть названа иначе как деспотической.

Если изложенная оценка общественно-политического режима, существующего в СССР в настоящее время, правильна, не поддается ли тогда известному объяснению та оппозиция, которая существует по отношению к этому режиму в верхах партии, — оппозиция, у которой на месте каждой отрубленной головы вырастает несколько новых? Не является-ли оппозиция протестом против того не республиканского, а единоличного, деспотичного управления страной, которое давит, душит, бюрократизирует и выхолащивает все живые силы и живые устремления громадной страны, втискивает их в прокрустово ложе неизвестно кем канонизированной и неизвестно в чем состоящей «генеральной линии» партии? И еще одно: не является-ли эта оппозиция, втянувшая в себя все, что только было в верхах ВКП(б) интеллектуального, волевого, действенного, — не является ли она оппозицией не только по отношению к существующему общественно-политическому курсу и управлении страной, но и по отношению также к тем невидным для страны, для масс, расположенных внизу, но заметным лицам, стоящим ближе и. может быть, не склонным идти в этом Направлении, — личным устремлениям «вождя человечества»? Кто знает, кто возьмет на себя решимость сказать, что делается в бредовой голове недоучившегося семинариста, сына грузинского сапожника-пъянчужки, вознесенного капризом истории на такую недосягаемую высоту (запись от 17 июня 1938 г)[29].

«В прошлом месяце где-то в районе неподалеку от Симферополя следователь нквд допрашивал арестованного: на столе подле его руки лежал заряженный наган. Во время допроса арестованный, улучив подходящую минуту, схватил наган и выстрелил в следователя, уложив его наповал; вторую пулю он пустил в себя. В газете об этом происшествии не было, конечно, ни звука, но 12 нюня в «Красном Крыму» был помещен некролог убитому, подписанный «группой товарищей», с его портретом и глухим сообщением о том, что он «погиб на боевом посту». Только теперь в город проникли слухи о том, как все это произошло» (запись от 7 июля 1938 г.)[30].

«Кто-то из крымских калифов сегодняшнего дня был на работах по сооружению канала Волга-Дон и видел там на земляных работах вчерашних калифов Крыма, арестованных за какие-то уклоны от чего-то, как я отметил это в этих записках в свое время, и согласных на принудительные работы: бывшего председателя крымсовнаркома—Самединова, бывшего председателя крымцика — Тархана, бывшего секретаря крымобкома ВКП(б) — Чагара и еще кого-то; эти ex-калифы, переставшие уже, впрочем, походить на властителей, с лопатами в руках рыли землю» (запись от 11 июля 1938 г)[31].

«В городе арестовано 16 инженеров; мне говорили о нескольких арестованных с польскими фамилиями» (запись от 22 июля 1938 г.)[32].

«…В Симферополе арестован Монатов, прокурор крымской республики, из карасубазарских греков. И все это-под покровом глубочайшей тайны, дабы не давать стране повода делать из этих фактов никаких выводов, не давать ей возможности и пытаться делать на этом основании какие-либо оценки существующего режима» (из записи от 26 июля 1938 г)[33].

«…население немецких колоний Крыма и представители немецкой интеллигенции в его городах вызывают к себе в советских верхах Москвы такое большое политическое недоверие, результатом чего являются массовые аресты немцев в Крыму и высылка их в различные окраинные части» (из записи от 3 августа 1938 г.)[34].

«Говорят, что в Крыму идет усиленная выемка эстов и латышей — тех самых, штыками которых, в значительной степени, советская власть упрочилась во время гражданской войны» (запись от 6 августа 1938 г)[35].

«В этом году в городе изъяты из обращения и. после многомесячной вы­держки в тюрьме и подвалах нквд, транспортированы в концентрационные лагери, разбросанные в разных местах северо-восточных областей и районов СССР, все местные бывшие соц.-рев. и с.-д.-меньшевики, так или иначе уце­левшие здесь во время прежних, бывших здесь аналогичных «чисток». Изъя­ты из обращения все мало-мальски способные даже только потенциально к активной политической деятельности. Невольно вспоминается Дарвин, ко­торый в своем «Происхождении видов» отмечает, что «борьба за жизнь осо­бенно упорна между особями и разновидностями того-же вида», и что «борьба между ними, если только они приходят в состязание, будет более жестокой, чем между видами различных родов»: большевики, возглавляющие ныне жизнь, совершенно, как будто, не трогают крайне далеких от них членов пар­тии народной свободы, не трогают, так называемых, народных социалистов и тщательно и настойчиво выискивают в то-же время более близких к ним соц.-дем. меньшевиков, которых ссылают в концентрационные лагеря стра­ны социализма, и всего суровее и нетерпимее преследуют наиболее близких к ним, единородных и единоутробных с ними большевиков-же, впавших в какой-либо еретический «уклон» от «генеральной линии партии», и все процес­сы «троцкистов», «бухаринцев» и т.д. последних лет являются чрезвычайно хорошей иллюстрацией к приведенному выше положению Дарвина, приме­ненному к политической борьбе» (запись от 8 ноября 1938 г.)[36].

«Живет в Симферополе пожилая и несчастная, одинокая женщина, полуобрусевшая немка, племянница популярного здесь когда-то до революции д-ра Лау, вдова русского офицера; добывает она себе хлеб тем, что работает где-то в последние годы дворничихой и, кроме того, делает какие-то вышивки для платьев нынешних, советских дам, дам новой, советской буржуазии. Связалась как-то эта дворничиха с местными художниками, объединенными, по-нынешнему, в какую-то артель под названием «крымхудожник»; познакомила их со своими вышивками, и художники эти пришли в восторг от мастерства, с которым она их делает. Предложили они ей вышить портрет Сталина; женщина согласилась, «крымхудожник» снабдил ее различными портретами «вождя народов» и прочим, и дворничиха приступила к работе. Результаты нескольких месяцев труда превзошли, как я слышал, всяческие ожидания; дворничиха создала из шелка и т.д. произведение искусства. Еще в процессе ее работы над этим портретом о нем как-то осведомились верхи крымОК ВКП(б), заинтересовались им, начали торопить с его окончанием и, наконец, когда портрет был закончен и удостоился прекрасных отзывов со стороны местных художников, к дворничихе приехали на квартиру руководители местного обкома ВКП(б) и взяли у нее законченную и талантливо сделанную работу, Тут-же кстати подошел какой-то съезд в Москве, — дело это, как я слышал, было в прошлую зиму, - и портрет Сталина, исполненный этой дворничихой, был отвезен на аэроплане в Москву и в торжественной обстановке поднесен «вождю народа» в качестве подарка «от трудящихся солнечного Крыма». И все. «Вождь народов» был доволен; сияли отраженной радостью верхи крымобкома ВКП (б), а о дворничихе забыли. И бедная женщина, затратившая на этот портрет несколько месяцев напряженного и кропотливого труда,боится напомнить о себе, так как считает, что с ней, как с вдовой бывшего офицера, да еще, кажется, расстрелянного красными при их приходе сюда, могут поступить так, что лучше не напоминать о себе. И не напоминает. А тут еще сменились и руководители крымобкома ВКП(б), прежние, в том числе к отвозившие портрет в Москву и ликовавшие по этому случаю, арестованы и весь этот небольшой эпизод местной жизни, столь значительный в существовании женщины, задавленной революцией, с которым она связывала, вероятно, различные ожидания и т.д., канул в Лету» (запись от 17 августа 1938 г.)[37].

Риск оказаться в числе арестованных многократно возрастал, если советский гражданин и его близкие были каким-либо образом связаны с заграницей.

«В истории России известны периоды политического запрета на сопри­косновения населения с за-границей, однако еще, кажется, никогда за-граница не была в представлениях правительства так политически одиозна, как в на­стоящее время. <…> Никогда, однако, кажется, боязнь соприкосновения российского обывателя с загра­ницей не принимала таких форм, какие упрочились в последние годы в «са­мой свободной стране в мире, стране подлинной демократии и социализма»: в СССР теперь все преступно в этом отношении, даже возможные помыслы о за-границе. Мало того, что все те, кто но тем или иным причинам и обстоятельствам побывал за границей в течение первых лет революции, - побывал в самом законном порядке, с советским паспортом: для лечения, затем, чтобы повидать родных и т.д., что в первые годы по окончании гражданской войны иногда еще разрешалось - изьемлются теперь из обращения, но и одно уже только наличие родственников за-границей, особенно в странах, враждебных СССР, в Германии, Польше и т.д, является теперь для советского населе­ния политическим преступлением, которое влечет за собой, со стороны совет­ских властей, различные негласные репрессии весьма иной раз ощутительного свойства. Наконец, преступна даже переписка с родственниками за границей, независимо от ее содержания, и все лица, ведущие такую переписку, находятся в органах нквд, по общему убеждению, на особом учете и под особо бди­тельным, специальным присмотром; преступно получение вещевых посылок от родственников, живущих за-границей, — преступно настолько, что многие, особенно из немцев-колонистов, сильно поплатились за это, пока не догада­лись,—если только им не помогли догадаться в соответствующем советском учреждении,—сообщить своим, что вы, дескать, посылок нам не посылайте, так как мы преизобильны здесь сверх всякой меры и надобности, ваши посыл­ки нам просто не нужны, и оставьте их лучше себе, так как мы знаем, что у вас живется плохо. Имеющих родственников за-границей не принимают в выс­шие учебные заведения, не берут в армию и т.д., то-есть подвергают в админи­стративном порядке, целому ряду негласных ущемлений правового порядка» (из записи от 14 сентября 1938 г.)[38].

Впрочем, сотрудники НКВД и их близкие также не ощущали себя в безопасности.

«Сижу на крыльце, читаю, - записал Е.Гопштейна 21 августа 1938 г. - Мимо меня проходит молодая соседка со двора, русская, муж которой в прошлом — плотник-подручный, служит чем- то в нквд- не то инспектором, не то следователем, — и, волнуясь, говорит мне, что вот. дескать, муж ее должен был приехать еще вчера, а его все нет; и вчера, и сегодня о нем справлялись уже со службы по телефону. — следова­тельно, и там ничего не знают о причинах его запоздания. Тут-же сообщает мне, что у нее всегда душа неспокойна, когда муж уезжает. И не только у нее одной душа неспокойна в таких случаях; это общая участь жен всех служа­щих в нквд. Мне рассказала одна знакомая, живущая бок о бок с такой семь­ей из нквд; муж, по характеру его должности, возвращается домой но ночам, и достаточно небольшого запоздания против обычного, и жена его теряет душевное равновесие. В чем-же тут дело? А дело тут в том, что их, работников нквд, население подкарауливает и убивает. Это происходит не часто, но время от времени все-же бывает, и несомненно, что угроза в этом смысле и над сотрудникам и НКВД почти непрерывно, и это знают и сами они, и семьи, а отсюда - и волнение последних»[39].

«Говорят, что в делопроизводстве нквд — невероятный хаос, что дея­тели этого предприятия окончательно запутались в своих списках аресто­ванных, и вообще в накопившемся подследственном материале, и потеряли какую бы то ни было возможность разобраться в том, кто у них сидит уже в подвалах или в тюрьме, а кто еще только намечен и должен быть поса­жен в них, и этим, между прочим, объясняют чрезвычайно длительные, око­ло года, а то и больше, периоды пребывания арестованных органами нквд в подследственном состоянии: о многих из них, вследствие хаоса в делопро­изводстве и частной смены следователя, многие из которых, как говорят, сами превращаются в последнее время из следователей в подследственных, просто забывают, и они сидят, сидят в подвалах нквд и тюрьме и ждут хоть какого-нибудь движения своих дел. Работа нквд настолько разбухла и на­ходится в таком хаосе, что существующий аппарат этого учреждения физи­чески с ней уже не справляется, и недавно, как мне говорили, был случаи, когда следователь нквд заснул во время обыска. Несколько времени назад пришли взять, то есть арестовать, старика Доксие. о котором я творил уже в этих записках выше, а между тем. несчастный старик уже несколько меся­цев назад умер у них же в тюрьме. Говорят, что такие случаи, — повторных приходов сотрудников нквд к людям, которые уже давно пользуются госте­приимством их учреждения, бывают в последнее время неоднократно» (запись от 26 ноября 1938 г.)[40].

От «непосильной для многих и многих моральной атмосферы нынеш­ней жизни» люди спасались «кто как и чем может»:

«иные пьют и спиваются, и среди этих последних — немало коммунистов; иные создают себе дома, если имеют его, свой особый мир, совершенно не соприкасающийся с окружаю­щей их жизнью. Вот, напр., В.И. Фролов, <…> старый человек, старый земский статистик. Разговорились мы с ним как-то — у него давнишние интересы в области этнографии, и после несколь­ких бесед на эти темы у нас с ним создались добрые отношения, — и он со­общил мне о небольшом книжном приобретении, сделанном им незадолго перед тем на толкучем рынке: случайно наткнулся он там на несколько кни­жек старого журнала «Христианское Чтение», и в одной из них — на статью проф. Хвольсона об историчности существования Иисуса. Старик начат из­лагать содержание этой статьи, и было видно, что здесь, в этом его настоящий мир, здесь он и сам настоящий. Я с интересом беседовал с ним и невольно подумал при этом, что хорошо, если у человека есть вот этакий внутренний мир, его sanctum sanctorum, который он постоянно имеет в своем сознании и душе, и в который он укрывается от моральных непогод нынешней жизни. И я думаю, что он не один в этом отношении: у всех или, во всяком случае, у многих так пли иначе есть этот свой мир, который является нравственным убежищем от непосильного для людей нынешнего жизненного содержания. Этим убежищем может быть семья, научная работа или какие-нибудь иные интеллектуальные интересы, даже какое-нибудь коллекционирование, из ко­торого тронутый этой болезнью или страстью человек создает себе психиче­скую щель, в которую он может забраться и где он может укрыться от непогод нынешнего времени. И этим спасаются, в этом черпают силы для повседнев­ного жизненного процесса. Ходят на службу в различные советские учрежде­ния, где строят социализм; выносят на профсобраниях верноподданнические постановлении по адресу «гениального вождя народов», единогласно подни­мают руки за вынесение судом смертною приговора какой-нибудь очеред­ной группы «троцкистов-вредителей и двурушников» или чего-нибудь иного в этом роде, процесс которых идет в настоящее время или должен быть по­ставлен и ближайшее время, но все же чувствуют, что все это - не настоящее, что все это-только навязанные всем какой-то неведомой людям силой истории преходящие формы, выйти из которых, тем не менее, нельзя, бороть с которыми-бесполезно, а потому и не стоит, и нужно, разумнее идти по воз­можности в унисон с ними, так как рано ли, поздно ли, эти формы изживут сами себя. А настоящее, т.к. без него нельзя обойтись, нужно искать в чем-то другом, в меру своего понимания вещей и общих возможностей. Так и живут. И «Христианское Чтение», которое после голосования за смертный приговор людям, еще несколько лет назад бывшим хозяевам жизни, призвано явиться чем-то вроде душевной ванны, и библиофильство, весьма развитое в настоящее время, и какое-нибудь коллекционирование советских почтовых марок, чем увлекаются теперь не только школьники, как это, кажется, было когда-то. до революции, но также и взрослые люди, — все это только различные, чрезвычайно многообразные формы того настоящего, которое люди создают себе для сохранения своей психической устойчивости в том громадном сумасшед­шем доме, или доме сумасшедших, каким является окружающая их теперь жизнь. Впрочем, не так-ли, не то-же ли самое было и во все времена? Разве любовь к книгам, так называемая, общественная деятельность, так значительно распространенная в предреволюционное время страсть к коллекционированию - разве все эти явления не родственны наркозу, не сродни ему? Раз­ве нет чего-то общего между ними и тем состоянием, в какое приводит тебя наркотик? И то, и другое — только разные способы не замечать окружающей жизни и времени, не замечать ужасающего душу и ум движения, непосильно­го для человека, все это только разные способы не оставаться наедине с собой, со своей мыслью...» (запись от 13 февраля 1938 г.)[41].

Описанные выше события и социально-политические процессы происходят на фоне бытовой неустроенности, холода, нехватки топлива, перебоев в снабжении продовольствием, разгула уголовной преступности.

Так, в записи от 27 февраля 1938 г. Евсей Ефимович отмечает, что город, в условиях нетипичных для Крыма сильных морозов (-15-18 ℃) не имеет топлива:

«Нет его в учреждениях, нет в больницах; насосная станция городского водопровода работает с напряжением, и угроза остановки висит над ней непрерывно; нет топлива на некоторых предприятиях, нет его у подавляющего большинства населения, за исключением коммунистов; из-за отсутствия топлива не могут пустить новую баню, наконец-то, да и то только в части ее, кое-как законченную. Сотрудники в учреждениях сидят в пальто, галошах, фуражках, дрожат от холода и окоченевшими руками все же пытаются что-то делать, но больше, в сущности, делают вид, что работают, чем работают в действительности; никого, однако, все это не занимает. В горсовет пришли просить топлива какие-тo окраинные бабы, - бабы, бывшие когда-то, в 1917 г., такой грозной силой в периоды всяких продовольственных, топливных и прочих трудностей, на фоне советского режима, присмиревшие, являющиеся в горсовет, как в данном случае, в положении не грозной силы, создающей условия для общественных взрывов, а скромных просительниц. В комнату, в которой я работаю в учреждении, и где сидит вместе со мной Зюкин. бывший луганский рабочий, участник гражданских боен в составе ворошиловских отрядов, а теперь - начальник сектора промышленности в крымунху, временно замещающий также председателя месткома, пришел один из сотрудников его учреждения, старый человек; дрожит от холода и просит Зюкина: «Нельзя ли оказать давление на администрацию, чтобы затопили?». Да, вот тебе и планирование! А завтра все это припишут каким-нибудь вредителям, одного или двух из которых расстреляют, несколько человек сошлют в места дальние и хладные и уверят страну, что топлива нет не в результате всеобщего хаоса, а вследствие измышленной злой воли одного-двух человек»[42].

При этом «без шума, под сурдинку, под видом снабжения больниц и школ, в городе идет в настоящее время снабжение топливом на будущую зиму верхушечной части маститых коммунистов. Население видит открытые склады, видит вывозку угля, но на все вопросы любопытствующие получают от служащих складов один ответ: «Уголь выдается только по нарядам, школам и больницам». И все. А между тем то-же население видит у себя во дворе, что то тот коммунист привез себе к себе домой топливо и свалил его в сарай, то другой; сведениями этими делятся, особенно женщины, менее сдержанные, их сообщают друг другу, и вывод, безмолвный, но обоснованный, напрашивается и созревает сам собой. И так - во всех областях жизни. Ложь — в политике, в международной и внутренней; ложь — в продовольственных делах страны; ложь - в повседневной будничной работе учреждений, в той ее части, которая соприкасается с населением; ложь —в так называемой общественной жизни; ложь —в личных взаимоотношениях людей между собой и т.д.

В умении лгать изощрились до мастерства, до виртуозности, ложь настолько распространена, что ею, как кажется иной раз, насыщен сам воздух. И этим воздухом население дышит, оно вбирает в свои легкие воздух не обычного, а советского состава; он пронизывает, вместе с кровяным потоком, все ткани тела и создает нового, иного, советского человека, начисто вымывшего из своего существа какие бы то ни было представления о личной совести, общественной морали, о человеческом и божеском законе и т.д.; все это заменено партийной дисциплиной, партийным послушанием у коммунистов и мимикрией в этом направлении у попутчиков—беспартийных» (запись от 11 июля 1938 г.)[43].

Система канализации пребывает в расстройстве, вследствие чего «город попрежнему загажен до последней степени; попрежнему выгребные ямы и мусорные ящики, дворовые уборные и уборные внутри зданий переполнены, содержатся отвратительно, загажены. Попрежнему, как и в первые годы советской власти, основной запах зданий в большинстве советских учреждений — это густой запах неисправных уборных, который стоит по всем коридорам и проч. и к которому уже до тоге притерпелись, что даже как-то и не замечают его» (запись от 3 апреля 1938 г)[44].

Вследствие отсутствия бумаги местная газета «Красный Крым» сократила подписку на май и на июнь. При этом «московские газеты являются здесь теперь предметом роскоши, доступным только немногим: подписка на них от отдельных лиц принимается только от коммунистов, да и то не от всех, а только от занимающих руководящие должности, простые же смертные могут получать их только при условии ежедневного стояния в очереди перед книжно-газетным киоском в течение не менее часа, а это не для всякого возможно» (запись от 15 апреля 1938 г.)[45].

Дефицитом и предметом роскоши в Симферополе (на всякий случай, столице Крымской АССР!) являются такие предметы повседневного спроса как, например, спички.

«To-ли это результат планового снабжения, — «дали вам, дескать, то, что полагалось по плану, а дальше — извините!» — то-ли соответствующая торговая организация забыла выписать —кто его разберет. А спичек все-же нет. Придется, должно быть, в эпоху построения социализма и бесклассового общества, в эпоху электрификации и проч. прибегнуть к кремню и к труту или к кускам сухого дерева, из которых можно добыть огонь путем вращения одного в другом, как это делают дикари» (запись от 14 мая 1938 г.)[46].

Как о событии исключительной важности Евсей Ефимович пишет о приобретении им пачки бумаги (запись от 13 августа 1938 г.)[47].

Сам автор дневника, отнюдь не принадлежащий к социальным низам, не имел возможности купить новые брюки. Но, несмотря на то что дефицит товаров народного потребления является темой, которая беспокоит многих людей, говорить об этом в условиях репрессий небезопасно. Показательна запись от 4 мая 1938 г.:

«Сослуживица, молодая, но хозяйственная женщина, укоризненно показала мне обтрепанные обшлага куртки, в которой я хожу на службу. «У меня, — говорю я ей, —другой, лучшей нет; есть еще одна, да та тоже примерно такая же. Что делать? Купить, сами знаете, нельзя, негде; нигде ведь ничего нет. Я донашиваю последнюю пару брюк. Много месяцев ищу в лавках хоть что-нибудь, хоть бумажные брюки, и их нет, и в чем буду ходить, когда эти перестанут служить, не знаю». Моя собеседница рассказала, продолжая начатое мною, о своем знакомом молодом инженере, который случайно набрел на продажу в какой-то лавке только что полученных там бумажных брюк, добрался после двухчасового стояния в очереди сквозь громадную толпу, до отказа переполнявшую магазин, до прилавка, но брюк все же не купил и едва живой, с оборванными вместе с тканью пуговицами на пальто, с помятыми боками, задохнувшийся в густых испарениях толпы, изруганный, едва не избитый, с трудом, с невероятными усилиями едва выбрался из толпы и из магазина. Поговорили мы с ней на эту тему, для всех больную, и я тут же спохватился: нельзя, не следует вести таких разговоров, неосторожно это, говорить об отсутствии в СССР чего либо, говорить вообще о материальных тяготах жизни, даже с глазу на глаз, политически неосторожно, так как, по официальной оценке, в СССР все преизобильно, материальный уровень жизни «трудящихся» непрерывно возрастает и т.д.: «Жить стало, товарищи, лучше, жить стало веселей»[48].

В городе отмечаются перебои в электроснабжении, часто происходят аварии на общественном транспорте. В том числе, приводя к человеческим жертвам. Причина – неопытность и непрофессионализм водителей, преимущественно молодых женщин, которым, тем не менее, почему-то доверили наиболее опасные маршруты.

Газетные сообщения на тему внешней политики, а также отдельные слухи (о строительстве оборонительных сооружений, призыве граждан на военные сборы) не оставляют сомнений в близости масштабной войны…

Вернемся к теме репрессий и их влияния на предвоенный советский социум.

В феврале 1939 г. автор отмечает некоторое ослабление гнета репрессий: о новых арестах не слышно, а тех, кого ранее заключили под стражу, после нескольких месяцев пребывания в застенках и тюрьмах стали освобождать[49].

В то же время отметим, что рассуждения о царящей в СССР атмосфера несвободы, насилия произвола и тотальной лжи на фоне скверного быта, перманентного дефицита, антисанитарии, разгула криминала, частых аварий, холода, пьянства и нищеты в дневниках Е.Гопштейна весьма многочисленны, и не исчерпываются годами Большого террора. Автор дневника с большой тщательностью описывает не только факты, но и эмоциональную атмосферу времени. Он фиксирует страх, надежду, утрату и стойкость людей, оказавшихся в сложных обстоятельствах. Каждая запись наполнена личными переживаниями, которые позволяют читателю понять, как эти события воспринимались обычными гражданами, как они влияли на их жизнь и мировосприятие. Таким образом, дневники Е.Гопштейна служат свидетельством не только личной судьбы, но и трагедии целого поколения, пережившего одну из самых мрачных страниц в истории нашей страны.

 

Дмитрий Соколов,

исследователь, краевед, общественный деятель, публицист,

член Попечительского совета и представитель в р. Крым РПО им. Императора Александра III

(г. Севастополь)