***

Болдино 2010

-Нюшенька, пойдем-ка ужинать. Твоих любимых блинов с творогом приготовила

-Постой, бабушка.. Дочитаю, тут совсем чуть-чуть осталось. Оказывается, Федор приехал в Смоленск строить стену в 1695 году, зимой, на Рождество, а до того он был в Болдинском монастыре?

-Возможно. В то время монастырь отстраивал мастер Терентий, Из летописи ясно, что помогал ему Мартын, сын Федора Коня, Более того, упоминается, что 30 июня 1591 ему было дано за полгода двенадцать алтын три деньги.

-Значит, и он там работал?

-Выходит так.

- Мастер Терентий тоже часто упоминается в летописи. В монастыре его уважали и любили.

-С чего ты взяла?

-Так ни о ком с такой заботой не упоминается. Обычно, основные записи касаются всяких хозяйственных вопросов для монастыря, а Терентию и зендянь лазорева куплена, и сапоги деланы и даже замок куплен к коробью.

-А Болдинский монастырь давно возник?

- Болдинскому монастырю без малого 500 лет. Он - древнейший на Смоленщине.

-Вот это да! Пятьсот лет!

-Верно. Так и наше Болдино. Основатель его — преподобный Герасим. 9 мая 1530 года им был освящен здесь первый деревянный Троицкий храм с приделом Сергия Радонежского.

-Бабушка, а что такое придел?

-Придел – это пристройка православного храма. Если два придела в храме – можно совершать две литургии, то есть воскресные службы. Раньше людей в храмах было очень много, все и не вмещались.

-А почему Болдинский?

-Да потому, что устроил Герасим монастырь около небольшой речушки, среди вековых дубов, от древнего названия которых «болда» и происходит название местности.

А я раньше думала, что он с Пушкиным связан, помнишь, болдинская осень?

-Да, только у Александра Сергеевича свое Болдино. Дубов в России много, как ты понимаешь, так и Болдино не одно. Как и Березовок, Осиновок и других красивых названий, связанных с деревьями. Дерево – ведь это все для русского человека – и дом, и мебель, и посуда, и обувь.

-И книги, и лекарство. В те времена много монастырей было на Руси?

-Много, Нюша. С великого почина батюшки Сергия Радонежского и стали возводиться монастыри. Обитель Герасима стала быстро известна. Богатейшая была обитель. Дорогу к ней проложили от Смоленска. Вот эта старая дорога Смоленская – она и есть. Жизнь кипела. Богатый был монастырь. В 90-х гг. 16 в. в монастыре развернулось большое каменное строительство.

-Это перед строительством Смоленской стены?

-Да, стену начали строить в 1595 году, тогда запретили все каменное строительство на Руси, потому что весь камень и известь шли в Смоленск. Но к тому времени в Болдино успели возвести основные монастырские здания - пятикупольный Троицкий собор, колокольню, трапезную, палату с церковью Введения во храм Богородицы.

-А кто строил? Мастер Терентий?

-Мастер Терентий. А еще, по мнению Петра Дмитриевича Барановского - реставратора и знатока русского зодчества, в проектировании принял участие знаменитый зодчий, «государев мастер» Федор Конь

-Вот это да! Вот это пласт мне открылся! Оказывается, Федор Конь столько всего сделал на Руси! Еще и монастырь отстраивал. Кстати, я читала, что в монастырях трудились лучшие художники, летописцы, да и ремесленники. Это были центры культуры.

-А у Болдинского монастыря в конце 16 века- а это как раз время жизни Федора Коня - было 80 сел только в Дорогобужском уезде, кроме этого, 20 деревень в других уездах, а торговые монастырские лавки были в Москве и Смоленске.

-А чем торговали?

-Всего было много. Слово «богатство» от слова Бог. А у Бога всего много. Монастыри славились крепким хозяйством. В труде и молитве трудились в них монахи и трудники.

-А трудники – кто такие?

-Люди, которые приехали поработать во славу Божью.

-Откуда ты знаешь все это?

-Так мы всю жизнь рядом с монастырем жили. И бабка моя, и прабабка. Прабабушка твоя родилась еще до революции, вспоминала, какая жизнь царила в Болдино.

У них в 1919 году жил реставратор Барановский, восстанавливал монастырь. В семнадцатом году как раз революция грянула. Храмы и монастыри не то, что реставрировали – превращали в склады или конюшни.

-В конюшни? Я слышала, французы ставили лошадей в храмы. Наполеон.

-Точно. Так тут понять можно, они ведь иноземцы, чужаки. А тут свои. Так Барановский все-таки придумал, как спасти монастырь.

-Как?

-Придумал уловку хитрую – сделать монастырь музеем. В экспозицию музея вошли фрагменты изразцовых печей 17века, деревянная скульптура. В Болдино был перевезен деревянный храм из села Усвятье. В двадцатые годы, уже после революции были укреплены трапезная палата и шатровая церковь Введения. Музей закрыли в двадцать девятом. Опомнились

-А потом?

-Быстренько конфисковали церковное имущество. В Троицком соборе устроено зернохранилище, в трапезном Введенском храме - колхозный сырзавод, в часовне - сепаратор для переработки молока. Мощи Герасима Болдинского осквернили, директора и остальных монахов отправили в лагеря.

-И Барановского?

-И его сия чаша не минула. Но, слава Богу, выжил, более того, в шестьдесят четвертом году, да в шестьдесят четвертом, сестра моя младшая Верочка родилась как раз, начал восстанавливать монастырскую колокольню. Ее в войну разбомбили, в сорок третьем году.

-Немцы?

-А кто же? Немцы. В отместку партизанам. У нам тут очень мощное партизанское движение было. Не давали немцам покоя наши отряды. Вот немцы и взорвали и Троицкий собор, и колокольню, и трапезную палату с Введенской церковью в марте 1943 года.

-А потом?

-За послевоенные годы монастырь пришел в полное запустение. Руины постепенно разбирались местными жителями на кирпич. Только в 1964 г. по сохранившимся обмерам и фотографиям под руководством Барановского начаты восстановительные работы.

-Восстановили?

-Слава Богу. Дело своего учителя продолжает Александр Михайлович Пономарев, Он и живет здесь, даст Бог, я тебя с ним познакомлю.

-А почему первой колокольню восстанавливали?

-Колокольню? Да с ней проще всего было. Строили в старину на века, Нюша. Вот тут мастерство Федора Коня и проявилось. Кирпичная кладка была невероятной по прочности. Сейчас разрушенный дом – груда щебня. А колокольня на огромные куски от взрыва развалилась. Самый большой кусок весил сорок тонн. Так вот ее и сложили снова, из этих кусков.

-Как конструктор! Вот это да, бабушка. Как интересно!

-А четвертого декабря, в твой день рождения, наш митрополит Кирилл освятил Введенский трапезный храм. Он был полностью разрушен. А теперь, слава Богу, снова нас радует.

- В мой день рождения освятили Храм?

-В твой, в твой, Нюша!

-Вот так совпадение.

-Ничего случайного не бывает, Нюша. Бог каждого ведет светлой дорогой, и только мы сами выбираем, по ней идти или сворачивать в дебри. Вот ты заинтересовалась историей родного края, работу про Федора Коня пишешь, про Болдинский монастырь расспрашиваешь. Это же чудо! А еще лучше будет, если мы с тобой в воскресенье на службу пойдем.

 

1599 год Болдино

-Мамка! Хлебца! – с печи свесилась белобрысая головенка, следом еще одна с косичками – хлебца, мамка!

Нюша протянула две тоненькие морковки.

-Ешьте!

-Не хотим морковку, хлебца!

-Где ж я вам возьму? Мука закончилась. Вот сварю щец – поснедаете.[3]

-С лебедой?

-И с лебедой, и с крапивкой! Вкусные, сласть! Потерпите, тятя приедет из Смоленска, привезет хлебца.

-Ага, привезет, я давеча слышал, что там, на стене, люди голодуют.

-Где это ты, Ванюшка, собираешь глупости? Неправда, не слухайте, тятя обещался. Вот дождик пройдет, грибы пойдут, каши с грибами наварим в печке.

-Хлебца!

Нюша в сердцах уронила ухват, которым пыталась засунуть в печку горшок для щей. Вода с листиками крапивы разлилась по полу. Нюша села на лавку и горько заплакала.

-Мамка, не плачь, не надо хлебца, только не плачь. Будем тятю ждать и дедушку Андрея.

В амбаре и правда было пусто. Егор уже месяц был в Смоленске на строительстве стены. И тятя, и почти все мужики из села. А тут еще неурожай. Хлеб не уродился. Если бы не монастырь – давно бы в скудельнице лежали. Нюша билась одна на хозяйстве, Домаша после смерти бабушки ушла в монастырь, приняла постриг, теперь она сестра Евдокия.

Нюша и Егор повенчались через год. Случилось то, о чем она так мечтала. Правда, Мартына жаль. До сих пор Нюша вспоминает, как пришел он к ним свататься, и как она ему отказала – просто убежала в лес, не вышла к жениху. Тятя потом вожжами ее отходил, первый раз за всю жизнь, да что делать – сердцу не прикажешь. Да и против Егора тятя не пошел, любил его, как сына родного. Свадьбу справили на Красную горку. Самое счастливое лето было в жизни Нюши и Егора. Сердечко ее от любви замирало. Егор носил ее на руках. А когда родился у них Ванятка, а потом через год и Настенька, жизнь потекла, как у всех – в трудах да заботах. В Болдино приехали царские посланцы – забрали мужиков на стройку в Смоленск. Тятя все надеялся, вернется – да не случилось. Правда, Федор Конь назначил его главным у творильной ямы, где известь обжигали, научил его этой премудрости, так тятя оттуда и не вылазил. Егор хоть изредка вырывался домой, а тятю она уже полгода не видала, слышала, живет Андрей у вдовушки в Смоленске, нашел таки свое счастье. Нюша порадовалась за него. Дай Бог тяте. Только бы лихая година закончилась…

-Мамка, можно в лес? Ягод пособираем.

-Нет, без меня ни шагу!

-Пойдем с нами!

-Некогда пока, поиграйте во дворе. Настенке щепочек дай, куколку смастери, вон, на лавке лоскутков положила разноцветных,

Дети вышли на улицу, а у Нюши начались каждодневные ее заботы. Захлопоталась и вдруг услышала – Егор. Сердечко забилась от радости. Выскочила на крыльцо и замерла. В ожидании. Егор привязал коня у коновязи, а тут и Настена закричала:

-Тятя из Шмаленска! Хлебца пливез! Хлебца.

Сбежала с высокого крыльца, вытирая руки о передник на ходу, припала к пропахшей потом рубахе:

-Егорушка! Родимый! Надолго ли?

-Завтра назад? Как вы?

-Ничего. Держимся? Зерна привез?

- 16 копеек в день платят, купил мешок ржи, продержитесь пока.

-А сам то как?

-Сам у тяти перехвачу, не дадут помереть. – Достал из –за пазухи два медовых пряника, протянул детям. Те от радости замерли, вопросительно поглядели на мамку: - можно?

-Можно, берите, ешьте. Только не все сразу. Сначала один разломайте, второй опосля. – Повернулась к Егору.

-Как жонка его?

-Злющая, как змеюка. Да ничего, тятя ей особо не потакает.

-А с чего взял, что злющая?

-Дак поглядела на меня давеча, когда щи хлебал – чуть не подавился.

-Ясно дело, может последние щи доедал. Кому нынче нахлебники нужны. Самим, поди, голодно.

-Как же? Жадная просто. Тятя принес ей мешок овса да сала кусок – на стол не выложила, пока не цыкнул на нее.

-Сало? – Ванятка, бросил деревянную лошадку и бросился к притороченной к седлу торбе.

-Сало! А то, как же. Дед и вам сала передал – Егор достал из мешка кусочек сала, завернутый в тряпицу. – Только негоже на улице куски хватать. В избу пойдем. А пряники? Съели уже? – подхватил малышей, посадил себе на плечи – двинулись в избу.

- А у нас щи, вкусные – сласть! С клапивой. Она в щах не жжется! А давеча Ванятка меня крапивой – больно! - Настена схватила тятю за ухо, потрепала ласково.

-Кыш, воробьи, дайте тяте умыться с дороги. Нюша налила в глиняный рукомой водицы, достала вышитый рушник. Егор сбросил суконный кафтанец, пропотелую темную рубаху, повесил на спицу рядом с дверью, забрякал медным соском, умылся. Нюша подала чистую белую рубаху, вышитую красными узорчатыми дорожками, погладила мужнино плечо - засияли искорками голубые глаза ее. Егор повесил рушник ей на плечи, поднял тяжелую косу поверх рушника, погладил золото волос, туго заплетенных. Это было давняя их забава. Когда юницей была – любовался косой ее, а прикоснуться и не мечтал. А уж распущенные волосы только темной ночью при свече, когда Нюша снимала повойник и расчесывала волосы свои частым гребнем, и покрывали они и округлившиеся ее плечи, и спину, и падали с лавицы золотистой волной почти до пола в горнице…

Сел за стол. Детишки притулились рядышком, вопросительно поглядывая на тятю.

- Ну, Иван, давай, как старший брат ответ держать. Как вели себя? Мамку слухали?

-Слухали, тятя. – Иван покосился на сестру.

-Слюхали – слюхали – закивала головой Настенка, - только хлебца просим, а у мамки нету, вот она и забижается на нас.

Егорша тяжело вздохнул, прижал к себе ребятишек.

Нюша споро достала из печи горшок со упревшими щами, две пареные репки, налила в кружки молока. Егор встал, перекрестился на Красный угол, детишки повторили за отцом слова молитвы, повернув светлые головенки к мерцающей лампадке.

-Ешьте, родимые!

-А ты?

-Я поснедала уже. Ешьте.

Ванятка и Настя схватили репки, дружно захрумкали. Егор хлебал щи деревянной ложкой.

-Щи царские, Нюша.

-Да уж, крапивушка не даст помереть. Дай Бог, Красава – кормилица доится, знает, горемыка, что нам без нее никак.

-Потерпи, родимая, выберемся.

-Да я ничего, нам с коровкой то грех плакаться. Как в городе то?

-Голодно. Давеча челобитную царю писали, просили хлебушка подкинуть. Федор Савельич подписал.

-Прислали хлеба?

-Как же, - отложил ложку. - Батогов прислали. Безобразов солдат пригнал из гарнизона, зачинщиков, кто челобитную писал, повязали.

-А Савельич?

-Пятьдесят ударов батогами прилюдно!

-Как же? Господи! Мастера! Батогами? Перед честным народом? – Нюша всхлипнула, вытерла рушником набежавшие слезы.

-Что, мамка, плачешь? Кого батогами?

-Кыш с лавки, на улицу ступайте, неча во взрослые разговоры встревать.

-Запил Федор Савелич, уже неделю на стройке не появляется, тятя говорил, пьет. В кружало[4] завалился на торговой площади, там и спит на лавке в задней горнице. Хозяин не гонит, знает, что Федор Савельич расплатится. Не тот человек, чтобы обмануть.

-Чтой - то делается? Безобразов то! Имя, какое!

-Имя в самый раз! Злой, что Кащей. Сказал, если Савельич стену к весне не достроит – не сносить головы. Мир с поляками заканчивается. Ждем войны.

Нюша перекрестилась на образа:

-Господи, помилуй! Матушка Богородица, помоги, спаси землю русскую.

-Выдюжим, Нюша! Не горюй!

-Да как же, Егорушка, помнишь, малые в землянке мерзли? Неужто и детушкам нашим такая судьба уготована?

-А зачем стену строим? Ты бы увидела ее, Нюша! Богатырь – стена. Шесть тысяч люду строит. Яблоку негде упасть: камень возят со всех городов, Старицы в Рузе, а известь жгут в Бельском уезде и у Пречистой в Верховье”.

-Красивая стена?

- Красивая! Что твое ожерелье! Горит. Ожерелье и есть. Вокруг Смоленска огибает, башни, что кораллы твои, Нюша. Знатный подарок …- Там и тятя с Мартыном.

Нюся вспыхнула.

-И Мартын там?

-Там, где ему быть.

-На тебя серчает?

-Серчает. Давеча к тяте ездил – видел его. Жанился, девка смоленская, Дарья.

-Пригожая?

-Да где там? Рябая. С тобой разве сравнится? – притянул Нюшу, обнял – Голубка моя, любушка. Измаялся без тебя.

 

Болдино 2010

Утро тихо вошло в комнату. Бабушка тихонько хлопотала в кухне.

Доброе утро, бабуля!

-Доброе. Выспалась?

-Выспалась, в храм пойдем?

-Пойдем, собирайся.

-Только вот юбки у меня нет. В джинсах?

-Нет, негоже.

-А почему, бабушка, нельзя в брюках? На западе в костелах женщины, в чем хочешь, да еще и сидят.

-В чем хочешь – это в миру. А в храме – свои законы.

-Зачем?

-Ну как? Ты же к Богу приходишь? Вот если к тебе в гости кто-то придет и начнет вести себя, как захочет – хорошо это будет? Нет, ты такого гостя вряд ли еще раз позовешь. Еще и обидишься. Но Бог всемилостив, он принимает каждого. Другое дело, в храме ничто не должно отвлекать от главного – от молитвы - разговора с Богом, а наши наряды там ни к чему.

-Я видела, как в храме тетенька ругала девушку в джинсах и майке. Лето, жара, а ей захотелось в храм зайти, свечу поставить. Разве можно ругаться? Она ведь больше и не зайдет, побоится.

-Если умная, не побоится, посмотрит, как нужно одеться и придет.

-Побоится. Поругали, кому захочется еще раз. Первый опыт знаешь, какой сильный?

-Да, согласна. Бабушки у свечных ящиков иногда излишне строги. Но здесь проверяется еще одно качество – смирение. Она ведь, бабушка, жизнь прожила, и наверняка – нелегкую, что же сразу обижаться? Улыбнись, попроси прощения и увидишь – самая строгая бабушка улыбнется в ответ. А то – не приду больше. Разве можно?

-И все-таки я про брюки. Времена меняются. Сейчас в брюках много женщин. Удобно. А из-за этого в храм не зайти?

-Да зайти то можно. Первый раз, ну второй, ну пятый. А потом и сама не захочешь. Это так. В храме память просыпается. В брюках женщина никогда не ходила на Руси, во время татаро-монгольского ига в штанах иноземки скакали на лошадях, землю разоряли, отсюда к брюкам на женщине такое предубеждение. Да и неженственно это. Парням это не нравится. Они не говорят, конечно, но на уровне генной памяти для мужчины девушка в юбке безопаснее, она на мужчину не похожа, то есть на врага.

-Поняла, бабушка. Если рядом женщина в брюках – она скорее товарищ, может враг – в подсознании, но никак ни любимая? Прикольно, я и не думала.

-Точно. На Руси разводов практически не было. А сейчас?

-У нас в классе половина без пап…

 

***

Монастырь был белый – белый, как снег, как зимнее небо, тихо и умиротворенно взирающее на колокольню, купола, луковицы храма и трапезной. Вокруг спали большие мохнатые ели в добротных мягких шубах. И только зеленые лапы выглядывали из рукавов, всем своим видом молвя: разве может быть нам холодно здесь, возле монастыря, где все пропитано теплом Божественной любви?

Нюша с бабушкой вошли в калитку. На стене с иконы на них внимательно взирал Герасим Болдинский, словно спрашивал:

-С чем пришли: с унынием, гордыней, сомнением? Или еще, какой тяжкий груз лежит на ваших сердцах?

Бабушка поклонилась, тихо прошептала:

-Здравствуй, батюшка Герасим. С внучкой пришла. Анной зовут. Моли Бога о нас.

Нюша точно, как бабушка, сложила пальчики щепоткой и перекрестилась. Все было чудно и непривычно: эта торжественная тишина, этот нетронутый белый снег – такого в городе не увидишь, эти молчаливые деревья. Они прошли по тщательно выметенной, выложенной плиточкой дорожке на монастырский двор. Справа белел небольшой яблоневый сад. Нюша представила, как красиво здесь в мае, когда вместо холодных снежинок на ветвях расцветают бело-розовые цветы.

-Бабушка, придем сюда в мае?

-Даст Бог, внуча, придем, конечно…

Литургия была торжественной. Пели монахи, горели свечи. Людей было очень мало. Монахи, насельники да группа паломников из Смоленска. Храм был очень красивым. Колонны поддерживали расписанные фресками потолки. Нюша, не отрываясь, рассматривала картины из жития святых. Справа от алтаря покоились мощи Герасима Болдинского.

-Бабушка, можно к мощам?

-Можно, приложись обязательно. Благодать великая от молитвенника за Смоленщину нашу.

Нюше было боязно, вдруг что-то не так сделает, не так подойдет. Бородатый монах с удивительно добрыми глазами почувствовал ее робость, улыбнулся:

-Не бойся, подойди! Батюшка Герасим детям особенно рад.

Нюша подошла, приклонила колени, зашептала сокровенное:

-Здоровья всем близким и счастья…

Тихонечко отошла, уступая место женщине в белом платке с малышом на руках…

Вышли из монастыря уже ближе к обеду. Время пролетело незаметно.

-Я, бабушка, и не заметила, как время пролетело.

-В храме всегда так. Время там останавливается, особенно, если суету отбросишь и научишься молиться сосредоточенно, не отвлекаясь. Единственное место на земле, где можно остановиться. Я поэтому из города уехала. Суета сует для меня – деревенского жителя была невыносимой.

А монастырь – корабль спасения в этом мире, наполненным суетой. Представляешь, Нюша? 15 монахов отмаливают человечество в Болдинском, отмаливает больных и страждущих. Ведь мы приходим с одной мыслью:

-Дай, Господи, дай, дай! Что просить? Надо покаяться, прости ты меня! Я тебя распинаю каждый день своими грехами, сколько ты терпеть меня будешь? А ты терпишь меня, все пойдем и все перед ним станем с ответом!

Суета сует, круговерть греха в природе, бежим из маршрутки в семейно-бытовую свору, по пути хапнул, обманул, осудил, оклеветал мимоходом - не заметил, зато к празднику купил кулич, освятил – успел! Ура! На Крещении в очереди отстоял за водой святой, принес домой в банке трехлитровой! Ура! И пробивается наша вера бледным цветочком сквозь асфальт, а важное, истинно вечное ускользает и просыпается только в храме! Душевная лечебница, другой мир.

-Я это почувствовала, бабушка. Тишина. Так хорошо, даже в город возвращаться не хочется.

-Здесь - свет мира, соль земли. А монахи – сердце христианства. Поэтому у них такие светлые добрые лица. Это великая миссия – отмаливать мир. Россия - могучая страна. Представляешь? Солнце всходит на Камчатке и там начинается Литургия, а потом она благодатным огнем идет на запад, час за часом выносится драгоценная Чаша из алтаря. Камчатка передает ее, а православные храмы Калининграда принимают, когда на Камчатке вечер….

-Получается, что в России воскресное богослужение не заканчивается почти целый день?

-Так. Жаль, не всегда мы это понимаем. Слаб человек, любить Бога можем, но только когда ничего не болит, ботинок не жмет, не жарко. И от мяса отказаться не могу, а на молитву и не собрался..

-У многих дела поважнее.

-Туда, в заоблачную келью

В соседство Бога скрыться мне

-Это чьи стихи?

-Пушкина.

-Здорово. Он тоже верил в Бога?

-Верил. Разве такие стихи может написать неверующий поэт? Да и неверующим поэт быть не имеет право.

-Почему? Ведь это дело свободного выбора?

-Если поэт берет буквы для своих слов из алфавита – это одно, а если из Азбуки – другое.

-Не поняла, бабушка, разница в чем. Везде буквы.

-Э! Нет. В алфавите - буквы, а вот в азбуке…

-Что в азбуке?

-За каждой буквой целый мир, светлый, Божественный.

-Как это?

-Помнишь? Аз, Буки, Веди?

-Да, и что?

-Я Бога ведаю.

-Я? В алфавите «Я» на последнем месте.

-Плохо. Человек – образ Божий! И ты, и я! Нельзя так к себе относиться.

-Но это гордыня!

-Нет. Я Бога ведаю! Там нет места гордыни.

-А дальше?

-Глагол Добро.

-Говори о добре?

-Верно. Помнишь, Александр Сергеевич?

«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей,

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей». Это его завещание поэтам.

-Я слышала это стихотворение. Но то, что это написано буквами из Азбуки, не думала.

-То, что невозможно в миру, открывается в монастыре, приходит осознание:

Чего хочет Бог – того и я хочу, потому что нет ничего сильнее его любви…

 

***

Дом встретил теплом натопленной с утра печки. –Давай чайку попьем, Нюшенька.

-Потом бабушка, у меня вдохновение, буду реферат писать.

-Чай то вдохновение спугнет разве?

-Спугнет, еще и как. Сытое брюхо к учению глухо!

- Это не про чай, я про чай в детстве слыхала от отца: корова то чай то пила, а брюхо то холодное.

-Ой , ты про отца, а я вспомнила. Давно спросить тебя хотела про ожерелье коралловое, старинное, мамино, оно ведь раньше твоим было?

-Да, и мне оно досталось от бабушки. Сколько себя помню, ожерелье это у нее в шкатулочке лежало. Когда я еще совсем девчонкой была, любила, как и все примерять, перед зеркалом красоваться. А бабушка мне говорила – береги, оно чудом сохранилось от ее бабки, и лет то ему очень много. Кораллы потемнели, замочек меняли уже много раз. Когда-нибудь и твоя внучка возьмет его из шкатулки, примерит перед зеркалом.

- Нюша села за стол, взяла ручку и написала:

Реферат о Федоре Коне

Я долго думала, прежде чем написать этот реферат, искала материал в интернете, нашла очень много, но хочу начать просто свое.

У меня такое чувство, что Федора Коня, вернее, Федора Савельевича, знаю давно – давно. Когда он со своим отцом только учился строительному делу – таких мальчишек на Руси было очень много. В те времена дети очень рано начинали трудиться по- настоящему. В кузнице рядом с отцом трудились его сыновья, бочки мастерили целыми семьями. Наверное, оттуда пошли фамилии, говорящие об этом. Люди спрашивали: «Чьи? А им в ответ: «Кузнецовы! Или, например, Бондаревы, или Плотниковы, или Горшковы. А Федор был Петров, но Конь к нему прилепилось из-за его недюжинной силы. Я думаю, стройка в старину было делом нелегким. Это сейчас на строительную площадку подгоняют всякую технику, а тогда – основной инструмент – топор да руки. Избы рубили, складывали по бревнышку очень быстро, как конструктор. Детишки собирали мох, конопатили щели между бревнами. Здорово было все устроено, мох, сфагнум (мы учили по биологии) был бактерицидным, потому-то болели редко. Деревянная изба была экологически чистой. А самое главное в ней – печь. Она и кормила, и грела, и лечила и даже иногда служила банькой, правда, маленькой, особенно не развернешься, но помыться можно было. Печь была и яслями для малышей, и лежанкой для стариков. Глина, которой ее обмазывали, вытягивала все хвори. Вот на такой печи под бабушкины сказки росли целые поколения наших прапрапрабабушек и прапрапрадедушек. Правда, не всегда было так тихо да мирно. Врагов было на Руси всегда много.

Жил Конь на Арбате, в доме приходского попа Гура Агипатова, он то и научил любознательного парня читать и писать.

Известный в то время мастер каменных дел часто бывавший на московских стройках, обратил внимание на смышленого молодого плотника. Он понял, что перед ним юноша с необыкновенными способностями. И стал терпеливо возиться с ним, прививая любовь к высоким образцам архитектурного искусства.

Фрязин помог Федору овладеть математикой и строительной технологией. Обучил его латинскому и немецкому языкам. После этого Конь пристрастился к иностранным книгам, которыми снабжал его инженер. Федор стал проводить за ними все свободное время.

Особенно привлек его объемистый трактат талантливого итальянского ученого и архитектора Лиона Баттисты Альберти «О зодчестве». На всю жизнь запали в душу Коню и стали путеводными для него слова великого Альберти: «Архитектор служит наиболее важным потребностям людей. Тот, кто хочет им быть, нуждается в познании вещей наилучших и достойнейших».

Судьба свела Федора и с другим знатным человеком – зодчим Чоховым. Они стали друзьями. Чохов в эти годы отливал необыкновенную Царь-пушку. Привлекали на ней искусно выполненные художественные барельефы, рисунки для которых: делали совместно Чохов и Конь. На московских стройках Федор Конь зарекомендовал себя настоящим мастером с отличным художественным вкусом.

Обладал он и другими примечательными качествами, например, высоким чувством собственного достоинства. Но была у него и отрицательная черта характера - буйный нрав, крайнее проявление которого не раз круто поворачивало его судьбу.. Произошел он весной 1573 года. Федор завершал возведение хором для наемного опричника царя Ивана Грозного - немца Генриха Штадена. Этому привередливому домовладельцу вдруг почему-то не понравилась выполненная Конем резьба на въездных воротах. И немец потребовал дать русскому мастеру пинка, за что жестоко и поплатился. Федор, хорошо знавший толк в кулачном бою, дал своему оскорбителю достойный отпор, после которого тот долго не мог оправиться. За этот дерзкий поступок Коня ожидала неминуемая жестокая кара. И чтобы спастись от, нее, он вынужден был скрыться из Москвы. Беглеца укрыл Троицкий монастырь в Болдине, расположенном в его родных местах, в девятнадцати километрах к востоку от Дорогобужа. Монастырь основан в 1528 году иноком Герасимом. Стоял он в темном лесу близ оживленного тракта, шедшего из Смоленска через Дорогобуж и Вязьму, на Москву. Троицкий монастырь в Болдине считался одним из богатейших на Руси. В то далекое время монастыри выполняли также и роль крепостей, стоявших .на путях. продвижения иностранных захватчиков в глубину Русского государства. Чтобы сделать свою обитель более ...неприступной, болдинские монахи решили обустроить ее камнем и дубом. Возведением новых кирпичных зданий и дубовых стен руководил «церковный мастер» Терентий. Федор Савельевич, прибывший сюда с рекомендательным письмом от Ивана Фрязина, которое гласило, что Конь отличается редкой скромностью и обладает большими способностями к строительному ремеслу, стал первым советником и помощником. Терентия. Два русских мастера Терентий и Конь вложили в строительство монастыря все свои знания и богатый опыт. Получился замечательный архитектурный ансамбль, в который входили белокаменный пятиглавый собор, напоминающий своими формами и размерами прекрасный Успенский собор Московского кремля, поражающая - своим великолепием шестигранная колокольня и сводчатая трапезная. Все эти строения были. окружены дубовой крепостной стеной с четырьмя угловыми, башнями, снабженными бойницами и дозорными вышками. Позднее дубовую стену заменили каменной оградой, часть которой с угловой башней сохранилась до наших дней. Неожиданно Коню пришлось покинута Болдино.

Царский опричник Штаден каким-то образом дознался, что разыскиваемый русский мастер, осмелившийся поднять на него руку, укрывался за стенами этой обители. На его поимку были направлены сыскные люди. Как только известие об этом дошло до Федора, он незамедлительно уехал из гостеприимного монастыря. По совету его настоятеля Конь тайно направился в Вязьму в Ивано-Предтеченский монастырь, основанный тем же Герасимом в 15.36 году и поддерживающий, с тех пор дружбу с Троицким монастырем в Болдине. Федор был там принят с большим радушием и надежно укрыт от преследователей.

И где бы потом ни жил Конь, он никогда не забывал, как много обязан он Троицкому и Ивано-Предтеченскому монастырям за все доброе, что они сделали для него в трудный период жизни, и считал себя перед ними в большом долгу, помогая всем, чем только мог, и завещая это же своему сыну и пасынку.

Свидетельство тому - обнаруженные исследователями Н.Н. Ворониным и Н. М. Коробковым записи в приходных и расходных книгах Троицкого монастыря в Болдине за 1591-1607 гг.

Они гласят, что Конь и его пасынок делали большие по тем временам денежные вклады в его казну. Так, в 1594 году Федор Савельевич внес в нее «вкладу тридцать пять рублев», в 1606 году «с Москвы гость Федор Петров сын Конев дал вкладу десять рублев».

Сын Федора Савельевича, Мартын, непосредственно работал здесь в 1591 году на речной подвозке камня, за что, как свидетельствуют записи в книгах, ему выплачивалось жалованье, которое он передавал в монастырскую казну.

Находясь в Ивано-Предтеченском монастыре,Конь внес много нового в развитие его архитектурного ансамбля. Под его руководством в нем были построены деревянные Оди-гитриевская и Вознесенская церкви, а также каменная ограда вокруг него. Позднее эти сооружения были разрушены и сожжены польскими интервентами во время их нашествия на Россию в 1609-1611 гг.

Минуло шесть лет с тех пор, как Федор Савельевич покинул Москву. Но все эти годы он часто вспоминал столицу, мечтал вернуться в нее, построить там новые прекрасные здания.

И, наконец, в 1584 году Конь окончательно решает возвратиться в Москву. По прибытии в нее подает на имя государя челобитную. Испрашивая прощение, он писал: «Государю царю и Великому князю Ивану Васильевичу всея Руси городовых дел мастеришка Федька сын Савельев Конь челом бьет. А в 7082(1573) году бежал я, раб недосточтивый Федька, в Смоленские земли и у тамошних мастеров учился каменному делу. И ныне я, Федька, могу городовое строение ставити и пруды, и тайники, и рвы копати. А о том тебя государя молю и челом бью, чтобы государь мне, рабу твоему, дозволил жить на Москве и делать работишку, какую ты, великий государь, прикажешь. А веры я, государь, христианской, а родом из плотников, и отец мой многие церкви и дворец на Неглинной тебе ставил. А дать бы мне работишку, чтобы я, Федька, свое умение показал во имя Божие и во твое государственное прославление. Вели, государь, ею мою явку записать, чтобы тебе, государю царю, сю мою явка было ведома. Государь, смилуйся!»

И такое слезное, унизительное прошение не растрогало грозного царя. Челобитник не дождался от него прощения. Прощение, которое все же не избавляло Коня от наказания, пришло от нового царя Федора Ивановича, который взошел на престол после смерти Ивана Грозного. В царском документе по этому поводу говорилось : «Городовому мастеру Федору сыну Савельеву Коню на Москве, жить дозволить, а за побег бить батогами пятьдесят раз».

Главное, к чему стремился зодчий, - получить разрешение остаться в Москве, было достигнуто. Ради этого и наказание он перенес стойко.

В Москве каждую весну ждали татарского набега. Чтобы оградить столицу от нашествия врагов, было решено построить третий пояс ее обороны, который получил название Белый город. Возводить его было поручено Ф.С. Коню.

Работы были начаты в 1586 году и окончены в 1592 году. Это было грандиозное крепостное сооружение. Оно примыкало на левом берегу реки Москвы к Кремлю и Китай-городу. Каменные стены, толщина которых достигала 4,5 метров, возведены на свайном основании и каменном буте. Надземная часть стен и башен была облицована белым камнем. Отсюда и название Белый город. Длина крепости равнялась десяти километрам, на ней было 27 башен, из них 10 .были проездными. Ее стены имели также несколько ярусов бойниц, в которых находилось множество пушек. Современники считали эту Московскую крепость одной из самых сильных в Европе.

Белый город был также и важнейшим архитектурным сооружением, которое украшало столицу. Высокие зубчатые стены и затейливые шатровые покрытия были очень живописны. Все это придавало Москве неповторимый вид. Построив Белый город, Ф.С. Конь вписал новую славную страницу в историю не только русской, но и мировой архитектуры. Сочетание смелых инженерных конструкций с белокаменной облицовкой стен обеспечило создание величественного сооружения, которое производило чарующее впечатление как своей неприступностью, так и внешней красотой.

Белый город принес Федору Савельевичу славу и почет. Ему было присвоено для того времени высокое звание.В тот же год, когда завершилось строительство крепости, под Москвой появились орды крымского хана Козы Гирея. Но, наткнувшись на новую неприступную крепость, встретив огонь ее многочисленных пушек, татары повернули обратно, не стяжав себе ни добычи, ни славы.

Белый город простоял почти два столетия. В 70-80 гг. XVIII века его каменные стены и оборонительные сооружения «за излишней ветхостью и неудобностью» были разобраны. Но память об этой крепости сохранилась до наших дней. В Москве и сейчас мы встречаем ряд названий ее бывших ворот: Никитские, Покровские, Сретенские и т.д.

После завершения строительства Белого города Ф. Конь руководил работами на оборонительных сооружениях Пафнутьева монастыря в Боровске. Его мощные стены и башни и сегодня производят довольно сильное впечатление.

Возводить ее направили Коня. В декабре того же года он прибыл в древний русский город.

. Она подтверждает его происхождение: из династии русских плотников. Но оставляет неизвестными год и место рождения зодчего.

Конь принимал участие в становлении в Москве дворца царю Ивану Васильевичу Грозному.

На стройке Федор познакомился с архитектором датчанином Крамером. Как-то во время работы сорвавшееся бревно сильно повредило Крамеру ногу. Конь поспешил ему на помощь. Нашел извозчика и сам отвез его домой в Немецкую слободу. Пока датчанин лежал в постели, Федор часто навещал его. В доме архитектора Коня поразило множество книг и чертежей. Молодой плотник пристрастился к их чтению.

А грамоте Федора еще до знакомства с Крамером выучил за три алтына (алтын - старин-ная русская мелкая монета, равная 6 деньгам или 3 копейкам) распоп (лишенный сана поп) Варсоний. По его совету Конь несколько раз прочитал псалтырь. Других книг у распопа не оказалось.

И вот теперь любознательный Федор у Крамера набросился на литературу о зодчестве. Коня увлекали также интересные рассказы датского архитектора об удивительных, невиданных в Москве дворцах, якобы построенных в зарубежных европейских странах. Русский мастер захотел увидеть их своими глазами. И после смерти Крамера, наступившей через 4 недели в результате заражения переломанной ноги, Федор пустился в странствие по Европе. Чужой язык давался ему: легко.

В Праге Конь нанялся к архитектору Ярославу Брехту, родом чеху. Тот тогда ставил новое здание городской ратуши. Русский плотник пришелся ему по нраву. Чех умело учил искусству каменного строения и одновременно латинскому языку.

Через два года Федор стал помощником архитектора. Выучившись латыни. Конь стал читать книги широко известных в те времена итальянских зодчих и ученых. И Федору стало казаться, что только на их родине он познает до конца тайны строительного искусств. О своем намерении побывать в Италии русский мастер рассказал Брехту. И тот не стал его удерживать. Благословив на дорогу, Ярослав снабдил Федора рекомендательным письмом к своему флорентийскому другу, инженеру Якопо Буаталонти. Флоренция показалась Коню городом архитектурных чудес. Здесь он любовался и восхищался дивной капеллой Паццы, фасадом церкви Санта Мария, выстроенной выдающимся зодчим Леоном Баттистой Альберти, гигантской мраморной статуей Давида перед палоццо Векио на площади Сеньории, созданной другим гениальным архитектором - Микельанджело Буонарроти. Письмо Брехта открыло двери в дом Якопо Буаталонти. В тот период итальянец занимался во Флоренции реставрацией городских укреплений. Конь стал помощником инженера, учился у него искусству крепостной стройки. Кроме Флоренции, Федор побывал в Риме, Милане и других итальянских городах.

Став к тому времени отличным архитектором, он всюду легко находил себе работу. Но Коня тянуло на Родину. По ночам ему снилась Москва. Он мечтал возвратиться в родную столицу, чтобы украшать ее новыми зданиями, более прекрасными, чем те, что увидел за границей. Федор вернулся в Москву. Скоро пригласил его к себе всемогущий царский шурин Борис Годунов. Этот большой боярин похвалил Коня за то, что обучился в зарубежных странах городовому делу, заметив, что русским людям не зазорно перенимать у иностранцев все лучшее.

Борис Годунов предложил мастеру ответственейшее дело возглавить строительство в Москве новой крепости - Белого города. Федор Савельевич с энтузиазмом принялся за работу. С невиданной быстротой в столице росли I стены и башни крепости. Завершив ее возведение, Конь был направлен в Смоленск строить там каменную крепостную стену.

Время, в котором жил Федор Савельевич, было смутным. Набеги поляков будоражили Русь, не давали покоя. Горели города и села, гибли люди, но только сила была небывалая, которая поднимала с колен – вера. Русь была православная. Молитва и труд помогали отстроить порушенное и жить дальше. Да еще любовь к красоте. Каждая вещь в доме с любовью была сделана – поэтому была красивой, живой.

В небольшое затишье в 16 веке был установлен двенадцатилетний мир с Речью Посполитой. За это время надо было успеть укрепить главный бастион Руси на западных границах – град Смоленск. Решено было назначить главным зодчим смолянина, уроженца Дорогобужской земли, что прославлена была Болдинским монастырем, Федора Коня. Был он очень сильным и непокорным бунтарем. Не раз был бит Федор батогами прилюдно. Конечно, сведений о нем мало очень, многие детали из его жизни – сплошные догадки исследователей его биографии. Но то, что не баловала его судьба – это точно.

Рано остался сиротой, да еще пришлось бежать за границу от царского наказания. Факт этот не доказан, но где бы он так мастерски научился бы каменному делу? На Руси в те времена каменное строительство только начиналось, а он строил не просто крепко, но и очень красиво. Белый город в Москве был отстроен с такой душой! Красота невиданная, утверждали очевидцы. Жаль, не сохранилась до наших дней. Так что, поверим, что мастер усвоил секреты каменного строительства в Европе. Ему бы там и остаться, тем более итальянский мастер Барбарини души в нем не чаял, видел талант его бесценный. Федор Савельевич научился обжигать известь и делать кирпич. Эти знания потом и пригодятся ему при строительстве сначала Белого города в Москве, а потом крепостной стены в Смоленске. Белый город в Москве он строил, как песню пел. Башни из белого камня поднимались легко и узорчато. Однажды глянул Федор на свою работу и остался недоволен. Не то! Приказал порушить и перестроить. Узнал об этом царь – приказал высечь прилюдно батогами за разбазаривание государственных денег, целых пятьдесят ударов. Вот она – царская милость. Не раз потом будут «миловать» Федора, но все стерпит. Есть версия, что после строительства Белого города в Москве он жил в Болдинском монастыре, более того, отстраивал его вместе с мастером Терентием. Имя его тоже упоминается в летописи 18 июня 1594 года. Он пожертвовал монастырю деньги на строительство. Я думаю, это те деньги, что ему заплатили за работу в Москве. Приехал он в монастырь еще и потом, что здесь работал его сын Мартын, который тоже занимался строительством. А из Болдина зодчего вызвали царской грамотой в Смоленск. 25 декабря 1595 года под благовест колоколов прошел он по Днепровскому мосту и торжественно вступил в Смоленск, чтобы навсегда в нем остаться. Правящий архиепископ Феодосий благословил его на смоленское каменное «городовое дело».

Официально к подготовительным мероприятиям было приступлено зимой 1595 г. Царским указом 15 декабря этого года князю Василию Андреевичу Звенигородскому, Семену Владимировичу Безобразову, дьякам Поснику Шипилову и Нечаю Перфирьеву «да городовому мастеру Федору Савельеву Коню» предписывалось «ехати в Смоленск... делати... государеву отчину город Смоленск каменой». Отправиться в Смоленск руководители строительства были обязаны «наспех», а прибыть на место «в Рождество Христово, часу в третьем или в четвертом дни».

Строительство велось быстрыми темпами, сроки поджимали, заканчивался двенадцатилетний мир с поляками, Смоленск нужно было укрепить во чтобы это не стало. Казалось, это должна была быть задача государственной важности. Так и было. В это время запретили всякое каменное строительство на Руси, весь кирпич- плинфа – так он назывался, шел на строительство. На этом забота царя заканчивалась. Денег на содержание строителей практически не поступало. Люди, согнанные со всей округи, валились с ног от голода, мора и побоев.

Труд был нечеловеческий. Федор, возмущенный положением строителей, подписался под челобитной царю Борису Годунову. Это был 1599 год, четвертый год строительства.

Опять он был нещадно высечен батогами перед растущей крепостной стеной на площади.. Мастер 2 месяца пил и стену крепости, «выходящую к Литве ... сделал худо». Его подручный А.Дедюшин о слабом участке стены знал, но исправить и не пытался. Это знание пригодилось ему потом - чтобы показать слабое место крепости воеводам польского короля Сигизмунда III. В Смоленске Федор Конь возвел могучую крепостную стену длиной в 5 км, толщиной в 5 м и высотой - 14 м. 38 башен высотой 22 м были главными оборонительными узлами крепости. Навесные бойницы, падающие решетки в проемах ворот, подъемные мосты, - все это делало ворота, ведущие в крепость, неприступными. Позади построенных стен Федор Конь сохранил валы старой крепости, образовав вторую линию укреплений.

На современников и иностранцев эта крепость производила большое впечатление. Говоря о высоких качествах ее архитектуры и обороноспособности, они называли ее строителя не иначе, как опытным инженером.

Позднее архитектурные формы, свойственные для Смоленской крепости, в несколько иной трактовке были применены в крепости Борисова городка, которая создавалась в условиях быстрой ухудшавшейся обстановки на западе и представляла собой передовой форпост Можайска, прикрывавшего путь на Москву. Хронологически следующая за укреплением Смоленска, эта крепость также могла быть постройкой Федора Коня. Ею и закрывается, по существу, та творческая биография зодчего, которую мы можем воспроизвести сегодня. В период польской интервенции имя зодчего бесследно исчезает из документов также неожиданно, как неожиданно оно в них и появилось.

Конечно, изложенный путь деятельности Федора Коня очень несовершенен. В нем подлинные сведения переплелись с предположениями, которые сами по себе могут быть сомнительными. Однако надо надеяться, что кропотливые архивные и натурные изыскания других исследователей не только внесут в творческую биографию зодчего существенные коррективы, но и дополнят ее новыми сведениями, что даст возможность дописать ее незаконченные страницы. Но какими бы не были данные новых, не известных нам сейчас источников, даже и без них можно категорически заявить: несмотря на то, что исторические данные о Федоре Савельевиче Коне в настоящее время очень бедны и отрывочны, сквозь них четко проступает все же фигура крупного и эрудированного мастера, строительная деятельность которого была не только широкой и разнообразной, но и отличалась от деятельности других мастеров-строителей (в том числе и приглашенных из-за рубежа), работавших на Руси в то же время.

Конечно, изложенный путь деятельности Федора Коня очень несовершенен. В нем подлинные сведения переплелись с предположениями, которые сами по себе могут быть сомнительными. Однако надо надеяться, что кропотливые архивные и натурные изыскания других исследователей не только внесут в творческую биографию зодчего существенные коррективы, но и дополнят ее новыми сведениями, что даст возможность дописать ее незаконченные страницы. Но какими бы не были данные новых, не известных нам сейчас источников, даже и без них можно категорически заявить: несмотря на то, что исторические данные о Федоре Савельевиче Коне в настоящее время очень бедны и отрывочны, сквозь них четко проступает все же фигура крупного и эрудированного мастера, строительная деятельность которого была не только широкой и разнообразной, но и отличалась от деятельности других мастеров-строителей (в том числе и приглашенных из-за рубежа), работавших на Руси в то же время.

Когда сейчас я прохожу мимо памятника великому зодчему, всегда останавливаюсь, чтобы сказать ему спасибо за ту великую красоту, которая осталась, благодаря его силе и таланту. А еще вере и любви к России. Я не знаю точно, когда он родился, не знаю, когда и как он умер. Я знаю одно – он жил и жив до сих пор. Каждый кирпич в крепостной стене помнит его, каждая башня, если бы смогла, рассказала бы нам, как длинными зимними или летними ночами при свете свечи он рисовал будущую красоту несравненную, что станет каменным ожерельем Руси, нашей гордостью и славой.

 

Татьяна Харитонова,

писатель