Глава 21.

 

Весь вечер отнекивался Филаретов от мероприятия под названием «заседание Клуба», куда упрямо тащил его неуемный Свиридов.

- Да черта ли я забыл там, Валера? Я наизусть знаю все, что будет говорить каждый из этих невеселых и ненаходчивых! И, честно скажу тебе, меня от них уже тошнит!

- Все равно надо идти! – напирал капитан. – Все же наши люди! Надо поддерживать связь! Надо общаться!

- Ты лучше бы с невестой общался… Когда там свадьба ваша уже?

- На Святках гулять будем! Как раз и колокола мои в Ольховатку поспеют, будут нам благовествовать!

Юрий улыбнулся воодушевлению друга. Вот уж действительно штучный человек! Что покупают люди перед свадьбой? Правильно, мебель, бытовую технику, ширпотреб всякий. Гнездо, в общем, обустраивают. Или же просто накопительствуют. А Валерий колокола для порушенной ольховатской церкви заказал – на счастье! И что замечательно, ни невеста, ни будущие тесть с тещей не возразили – напротив, поддержали с энтузиазмом. Глядишь, и впрямь будут они счастливы. Должен же в конце концов хоть кто-то большую солнечную пайку счастья получить!

- Между прочим, на нынешнем собрании твоя Арина будет.

- Арина?! А она-то как?

- А привез их с Николашей позавчера еще, а послезавтра обратно повезу. Художница твоя приехала квартиру своей подруги проверить, а Николаша по делам нашим скорбным – старшие Лекаревы, сам понимаешь, работой загружены, так вот его снарядили, чтобы все документы в министерства и ведомства передал, расписался, и в свою очередь все отписки получил. А еще с легкой руки Жанны Санька наш на московские рынки пробиться пытается. Вот, значит, братишка и по этой нужде направлен.

- Много бы он понимал в рыночных делах.

- А ему много понимать не надо. Ему Санька с Жанной строгие инструкции дали. И Юля, и Андрей Григорьевич.

- Бедный парень! Не запутался он таком количестве инструкций?

- Ну, а я на что?

И то верно…

- Так, значит, ты идешь к нашим?

Не пошел бы, вот, как Бог свят, не пошел. Но встреча с Ариной – это аргумент. Не все ли равно, что будут говорить невеселые и ненаходчивые? Главное, что она будет говорить… Если будет, конечно. Но самое главное, что она просто – будет. Живая, осязаемая, на которую можно смотреть весь вечер, с которой можно затем перемолвиться словом, подать пальто, проводить… С самых похорон старухи Зои не видел Филаретов Арину. В тот мрачный день она была подавлена, молчалива и точно еще более обычного – надломлена. И видя ее такой, Юрий в который раз терзался чувством вины. Никакого-то от него проку нет! Даже мальчонку этого, беглеца, отыскать не смог! Наобещал, обнадежил и опять ничего. И куда могли кануть два ребенка бедовых? Не иначе как в большую беду попали… Не хуже Юрия понимала это и Арина, и казнила себя, как и он без вины виноватостью. Наобещала, обнадежила Зою-покойницу, и ничего не смогла… Разговор в тот день предсказуемо не клеился. Еще и Лара горько плакала по бедной старушке, и Арина хлопотала вокруг нее. Эмоции Лары были проще, чище и естественее. Она просто всем своим большим отзывчивым сердцем скорбела об участи бедного сиротки, жалела его бабушку. А Арина? Арина другая… Конечно, и она скорбит об участи обоих, но куда сильнее этой сердечной скорби жгло ее собственное не сдержанное слово. Собственная уязвленная гордость жгла, что не смогла выполнить обещанного… Благородная то была гордость, и все же не хватало ей живого теплого чувства, внерационального. Вот, и Юрия та же гордость томила. Схожи они были в этом…

Кружок или Клуб собирался обыкновенно на квартире Анатолия Анатольевича Векшина. Для чего это нужно было самому Векшину, понять было трудно. Будучи вполне благополучным человеком, имеющим свой малый бизнес, образцовую жену и двух прелестных ребятишек, он даже настроением своим зримо выбивался из общего тона. И все-таки исправно предоставлял свою просторную жилплощадь для собраний и сам неизменно участвовал в них.

В этот день на заседание собралось более дюжины душ. Расположились кто где: хозяин с хозяйкой и еще несколько человек – у накрытого к чаю стола, другие – на диване, в креслах. В углу скучала, ожесточенно теребя бахрому затейливой кофты, Арина. А рядом с ней, на широком подоконнике – бравый мотострелок Николаша Лекарев, приехавший покорять столицу в форменном камуфляже. Ему к величайшему его изумлению обеими ручищами жал руку нависший над ним, как гора, верзила Рудольф Говоров. Бывший депутат бывшего Совета, бывший кандидат бывших выборов, бывший лидер бывшего блока…

- Горжусь! Вы и ваша семья – истинные русские люди! – патетически басил Рудольф: - Русские люди восстали защищать свои права! Это превосходно! Замечательно! Рад! Счастлив! Познакомиться с истинным русским человеком!

Сам Говоров за все месяцы противостояния до Ольховатки так и не добрался, ссылаясь то на подагру, то на дела служебные, то на Бог знает что еще. Но, вот, ведь как рад был истинно русского человека приветствовать! Даже сиял весь!

Филаретов, бегло кивнув собравшимся, устроился рядом с Ариной, чуть пожал ее руку. Потеплели глаза осенние, рада и она была видеть его. Ответив на рукопожатие, она заговорила, видимо, продолжая разговор, уже начатый до прихода Юрия с Валерием и на пару минут опередившего их Говорова:

- Наша беда состоит в том, что мы очень плохо умеем защищать свои права. Вдобавок в нашем обществе традиционно плохо относятся к тем, кто пытается их отстаивать, к «терпилам». У нас большему порицанию подвергаются не преступники, а жертвы. У нас нет культуры поддержки человека, попавшего в беду. По статистике, у нас многие потерпевшие даже не пытаются добиться правды, наказать обидчиков!

- Так «накажешь», что потом не обрадуешься! – горячо воскликнул седенький старичок с остроконечной бородкой – поэт Василий Арефьев. – У нас в городе глава чеченской диаспоры малыша машиной задавил. И что? Бежать семье ребенка пришлось, потому что грозили им убить старшую дочь! Сволочи!

- Василий Никанорович, чеченцы – это статья особая. А я о другом. Почему, человек у нас обыкновенно предпочитает все забыть, а не бороться? Потому что беда - унижение для человека, с которым она произошла. Человек (подчас просто инстинктивно) стыдится выглядеть неудачником, во-первых, во-вторых, боится насмешек, на которые щедры у нас «добрые люди». Наконец, боится нашей судебной системы. Не факт, что справедливость получится восстановить, а крови придется попортить еще больше, чем от уже перенесенного. И - дополнительное унижение в суде к тому. Ни моральных, ни часто физических сил нет у людей на борьбу за свои права. И это весьма способствует системе произвола. А почему страх так силен? Да потому что поддержки общества за собой человек не чувствует! Наоборот! Несчастье считается чем-то позорным. Беда стигматизирует; от человека в беде стараются держаться подальше. В итоге преступник не стыдится ничего, а потерпевший ведет себя так, как будто это он совершил преступление. Вдумайтесь, что происходит! Мы еще худо-бедно «прощаем» такие несчастья, как болезнь или стихийное бедствие. Но если человека угораздило пострадать от рук мерзавцев, ни сочувствия, ни поддержки не дождется. Наоборот! К мерзавцам - никаких претензий (кроме самого абстрактного осуждения), они воспринимаются как какое-то неустранимое явление природы. А вот пострадавший - «лох», «терпила», он отныне запачкан чем-то унизительным и позорным. Зеваки дружно обсуждают, в чем он был «сам виноват» и что должен был сделать, чтобы «не попасться» или «отбиться». Тычут пальцем, посмеиваются. А если еще и права свои отстаивать решился, так он сутяга! И дурак, потому что рассчитывать все равно не на что! И сидел бы, не рыпался! И добро если все-таки удастся право отстоять, а если нет – так еще один плевок, еще больше насмешек. В итоге человек всякую несправедливость, жертвой которой он стал, рассматривает как свой личный позор, и предпочитает, по возможности, никому об этом не рассказывать, ни в коем случае «не жаловаться» - и постараться как можно скорее забыть. Наша общественная мораль стоит на стороне тех, кто нас убивает. И такое общество обречено. Разного калибра бандиты будут просто истреблять его. По одиночке. Под дружные аплодисменты тех, до кого еще не дошла очередь. Одного режут - прочие, пока живые, обсуждают, за что это его так и в чем он сам виноват. А недорезанный содрогается от стыда и старается делать вид, что все нормально. И ждет смерти, как избавления. Вот, наше несчастье! Сегодня выселяют соседа, и мы молчим. Завтра придут выселять нас – и все смолчат также. Пока мы не научимся взаимовыручке, так чтобы один за всех и все за одного, пока защита своих законных прав не станет нормой, произвол будет торжествовать, а нас будут давить по одному.

- Ваши слова справедливы, - послышался низкий, хрипловатый голос. – Но каков же выход? Против лома прием трудно найти. В нашем Отечестве отстаивать права – это почти подвиг. Даже не «почти», а подвиг. Сейчас бы всем окрестным городам и весям подняться, проявить солидарность, а не рыпнется никто! Будут ждать, когда их из собственных домов попросят.

Александр Леонидович Рунич, ученый математик, человек средних лет, плотный, коротко стриженный, с сухим, гладко выбритым лицом и небольшими, глубоко посаженными глазами, медленно ходил по комнате, скрестив на груди руки. В этом собрании Филаретов считал его самым умным человеком. Его, во всяком случае, всегда интересно было слушать. Правда, теперь точно уйдет разговор от дела… Остапа понесет, и говорить станут, как всегда, обо всем вообще и ни о чем предметно.

И точно, уже катил оратор дальше, раздражаясь с каждым словом:

- Дело, в сущности, не в отдельно взятой деревне! Это всего-навсего частный случай общего распада. Но суть в том, что ведь все разваливается! Абсолютно все! Армия, образование, медицина, культура, церковь… Мрак кромешный! Все сгнило так, как и двадцать лет назад не бывало… Два лагеря главенствуют. С одной стороны мерзавцы, и с другой – не краше. Чудо, что за картина!

- Лагерей, Александр Леонидович, по-моему, больше, - заметил Руничу тучный подполковник с заспанным лицом.

- Остальные – не лагеря. А так… Подлагери. Внутри двух основных кланов, между которыми идет борьба.

- Шариковы против Швондеров! – усмехнулся Юрий.

- А кому в таком разе роль Преображенских вы отводите? – полюбопытствовал расположившийся на диване молодой щеголь с вычурным платочком под цвет сорочки, высунутом из кармана пиджака.

- А Преображенских, уважаемый Кирилл, давным-давно в распыл пустили, - ответил Рунич. - С тем и остались мы. Людей перебили, а сволочь осталась и расплодилась. А итоги такие, что смотреть страшно.

- Не рано ли вы итоги подводите?

- Подводи, не подводи, а картина препоганая. «А вокруг, как на парад, вся страна шагает в ад широкой поступью…». Вот, и все, что я вижу теперь.

- Не соглашусь с вами, Александр Леонидович, - покачал шарообразной головой Векшин. – Вы слишком мрачно смотрите на вещи. Нас, слава Богу, не загоняют толпами в лагеря, не расстреливают на полигонах, не запрещают иметь личное хозяйство, держать скотину, не лишают собственности…

- Кого как… - подал голос Николаша.

- Я в комплексе! Русский народ в последние годы становится сильнее, возрождается.

- И в чем, позвольте осведомиться, вы видите это возрождение? – спросил Филаретов.

- Русские осваивают сферы, в которых прежде нельзя было их представить. Русские теперь в торговле, в мастерских, в сфере обслуживания… Появляется коммуникабельность, хватка. Мы выходим из спячки!

- Честно говоря, давненько я не видел русских лиц в торговле. Все больше азиатские. Но, положим, мне просто не повезло с районом проживания. Однако, и в этом случае не могу, простите, разделить вашего оптимизма. Торговля, мастерские – это прекрасно. А как быть с мозгами? С душами как быть? Не могут же все пойти торговать! Да если и смогут, то что же в этом хорошего? Брюхо, может, и будет сыто, но разве в этом суть? Вы говорите о бизнесе… Отлично! Но как быть с наукой? С искусством? Все же разгромлено! В науке торжествуют шарлатаны. Искусство задавлено гламуром. А без науки и искусства – что значит торговля? Страна торговцев и обслуживающего персонала?

- И снова вы преувеличиваете масштабы бедствия! Я не понимаю вас, Юрий Викторович! Когда я читаю ваши исторические статьи, то возвышаюсь духом! В них столько величия! Но когда вы говорите о современности, то остается одно уныние!

- Каково время, таков и тон повествования о нем.

- Время мы делаем сами! Не нужно ждать милости от власти! Не нужно ни у кого ничего просить! Нужно делать самим, не обращая внимания на власть. На нее вообще не надо внимания обращать!

- Согласен с вами! – воскликнул Рунич. – Но только для этого одно маленькое условие требуется! Чтобы и она, власть, на нас внимания не обращала! Бог с ней! Не надо милости! И ничего вовсе! Но только, чтобы – не мешала! А у нас что?

- И что же?

- А то, - отозвался за Рунича Юрий, - что у нас огромная масса умов и талантов, а выхода им нет! Нет простора для применения их! Потому что им не дают работать! А представьте, если бы дали! Если бы весь этот потенциал на полную мощь разрешить! Какое огромное благо было бы для России! А так столько сил, столько возможностей пропадает зря! Не принося и сотой доли того, что могли бы дать! Как, по-вашему, велик ли ущерб от этого? Вы считаете лишь ущерб и приобретения матерьяльные, а речь о другом. О том нереализованном потенциале, который мог бы возродить Россию, а вместо этого лежит под спудом. Вот, о чем мы говорим! У нас мозгов из страны утекает с каждым годом все больше. От хорошей ли жизни? Они обогащают другие страны вместо своей! И знаете, что ужаснее всего? Что я даже не могу их за это осудить! И не могу уверенно сказать, что не поступила бы так же на их месте! Ученым еще легче… Они могут уехать туда. Их хоть там ждут! А как быть тем, кого нигде не ждут? Гуманитариям? Вы, вот, про торговлю и мастерские сказали. А вы не задумывались, Толь Толич, почему люди идут в эти сферы? У меня есть знакомый, который закончил истфак МГУ. И работает по совместительству ресторанным вышибалой и курьером. Хорошо ли это? По мне, так совсем нехорошо!

- Не знаю, Юрий Викторович. Вот, я в деревню к родителям ездил. В Татарию. Так заметное оживление там. Люди дома ремонтируют, скотину заводят. Уровень жизни лучше стал! У нашей строительной компании заказов в разы больше стало!

- Просто люди деньги спешат вложить во что-то, чтобы не пропали, - пожал плечами Филаретов. – Да и опять же – не то это все. Тело без духа не живет. А дух в таком страшном состоянии, что… - он досадливо махнул рукой.

- Вы прямо какие-то «огорченные люди»! – развел руками Векшин.

- Бытие определяет сознание, - хмыкнул Рунич. - Знаете, Векшин, может, если бы собственные мои дела были более казисты, то и мне все казалось бы не столь скверным. Не уверен, впрочем, что тогда взгляд мой был бы вернее. Дай Бог, чтобы ошибался в своих прогнозах я, а не вы. Но предположу, что будет как раз наоборот. Я, к сожалению, редко ошибаюсь. Разве что когда предсказываю не самое худшее.

- Нет, не сойдемся мы здесь с вами, - Векшин хлопнул себя ладонью по мясистой шее. – Юрий Викторович, ну, ладно еще Рунич! Он в нашем кругу вечно в роли барона Будберга выступает, но вы-то! Неужели он и вас своим унынием заразил?

- Вы напрасно упрекаете меня в унынии. Нет! Это не уныние! Если бы я предался унынию, то лежал бы целыми днями перед телевизором, а не работал последний год заспасибно по шестнадцать часов в сутки с одной полубезумной надеждой, что «когда-нибудь в оценке поздней оправдан будет каждый час», что когда-нибудь все это кому-то будет нужно. Скажу больше, я не отношусь к числу людей, которые смакуют проблему. Я предпочитаю проблемы решать! Вы сказали, что надо все делать самим. Воистину! Но скажите же еще, как! Как - делать? Ильин писал, что вся история человечества состоит из того, что худшие люди давят лучших, пока последние ни объединятся и ни дадут им отпор… У нас много умных людей. Немало талантливых. И большинство в наших условиях неудельны. Они многое могли бы дать, но как? Вот, проблема! Не то, чтобы состояние со своего труда нажить, но способности, Богом данные, отдать людям, как и заповедано. Вот, и думаю я: ну как неудельным бы людям собраться и организовать свое, если угодно, товарищество? Или что-то в этом роде? И работать! Работать! При умном подходе можно было бы и не в убыток дело наладить! Да вот где такой ум найти, чтоб наладил? Вся проблема у нас заключается в том, что нет человека, который скрепил бы, который практическую часть бы организовал. Организатора нет!

- Так ведь еще бы денег на это! – протянул Говоров.

- Человек первее! С деньгами и без человека все одно ничего не выйдет. Посудите сами, свалился бы нам сейчас в руки миллион, и что? Что бы могли мы наладить? Мозги не того уклона! Не под тот угол заточены! А с человеком и деньги бы нашлись…

- Вечная тяга к вождизму! – хмыкнул Кирилл.

- Дело не вождизме, - сухо ответила Арина. – Здесь не о политике речь. А о делателях. Достоевский Аполлону Григорьеву говорил: «Не делатель вы!» То-то! Вот, в том и загвоздка, что ума у нас палата, а делателей нет. Жатвы много, а делателей мало.

- Делателей в русском народе сейчас прибавляется, я так полагаю, - уверенно сказал Векшин. – Хоть вы и не хотите этого замечать.

Арина переглянулась с Филаретовыми и Николаем. Вот уж интересно было слушать о делателях, которых они не хотят замечать, им, несколько месяцев как на передовой живущим, от бездельников, которые передовую эту за версту обходят… Вот, и зачем, спрашивается, притащил их сюда Валерий? «Наши люди»! Профессора болтологии… Много бы могли они сказать Векшину, да опередил лихорадочный Рунич:

- Полноте! У нас же никому ничего не нужно! Не то что до кого-то, а и до себя дела нет! У нас, вот, недавно капремонт в доме был. Разворотили все, деньги прикарманили. Кое-кто из жильцов поначалу вроде зашумел. Собрание организовали. Дамочка какая-то ретивая требовала правление отставить. А правление и говорит: «Уйдем. Есть желающие на наше место?» Сразу все примолкли да и разбежались! На другой день сосед ко мне заходит, ругается: «Натворили, - говорит, - черти!» Ну, я его и спросил: «Ты бы правление согласился возглавить?» «Что, - говорит, - я дурак? На кой мне эти проблемы? Мне есть, чем заняться!» Вот! И вся страна у нас по такому принципу живет! Грабьте нас! Гадьте! Рушьте! Только нас не трогайте! Только на наши плечи ответственности не переваливайте! Лишь бы спихнуть на кого – ответственность эту! А эти завсегда ее родимую подберут, и нас ошкурят, как липку! И на кого ж обижаться после этого? На кого возмущаться? Ответственность – вот, что нужно, чтобы народ народом стал! Личная ответственность каждого! Независимость внутренняя! А у нас что? И при Царе-то с этим трудности были, а уж за семьдесят лет помину не оставили! Вырастили людей-детей, людей-дикарей… Сброд с вкраплениями народа!

- Эк вы зло-то о народе! – покачал головой Векшин. – Русофобы бы поаплодировали… Все-таки это все русские люди.

- Люди, которые забыли свое родство, самих себя, какие русские? – недобро прищурился Рунич. – Давайте не будем идеализировать наш народ! В нем негодяев ничуть не меньше, чем в других. А сейчас уже и вовсе до того дошло, что человек, который, допустим, просто-напросто не сделал подлости, уже ждет себе чести! Если человек просто добросовестно выполнил свои обязанности, то ему кланяются, словно бы он совершил подвиг! И он-то уже мнит, что, действительно, подвиг совершил! И ведь своего рода подвигом становится: не быть подлецом среди подлецов, холопом среди холопов… Знаете ли, как выглядит нормальное общество? В нем большую часть составляет средний класс, а ведущую роль играет аристократия. А у нас – что? Средний класс ничтожен, заправляет всем олигархия, а большую часть составляют нищие разных степеней. Аристократию благополучно истребили. Остались холопы. Причем, заметьте, всех званий! Взгляните на нашу так называемую интеллигенцию! Это же какой-то чемпионат по холопству вечный! Про остальных не говорю! Оттого-то и алчут так «сильной руки»! Тирана-кровопийцу! Потому что холопская психология торжествует! Чем сильнее бьет хозяин, тем больше любят его…

- Призовите еще раба из себя выдавливать! – задето бросил Говоров.

- Я призову выдавливать из себя труса. От трусости больше всего бед… Вы оглядитесь! Все всего боятся! Потерять место. Даже ничтожное, даже с грошовым окладом. Потерять положение. Потерять лицо в чьих-то глазах. Боятся думать. Говорить. Делать. Ответственности опять же боятся, как огня. Потому что ответственность – тяжелейший груз! Когда за тебя решает кто-то, пусть даже деспот, отъявленный мерзавец, и ты терпишь убыток, то можешь утешиться тем, что в этом нет твоей вины, что кто-то другой виноват, мысленно, а то с женой на кухне обругать его нехорошими словами. А если решил сам? Уже не на кого пенять! Так и живем, головы в песок спрятав.

- Да, Александр Леонидович, вы не просто пессимист, - сказал Векшин. – Вы какой-то ипохондрик. Я даже не понимаю, как это можно жить с таким мрачным взглядом на вещи! Это же умом повредиться можно! Заболеть! Мне иногда кажется, что вы русский народ ненавидите!

- Александр Леонидович, неужели вы вовсе не видите путей для победы? – робко спросила хозяйка, дородная, выглядящая старше своих лет, но при этом очень обаятельная женщина. – Ведь выход всегда есть! Должен быть!

- Я больше верю, нежели вижу, - отозвался Рунич, наконец, остановившись и понизив голос. – Но верю, верю. Иначе, правда, вероятно, заболел бы уже. По крайней мере, не сидел бы теперь здесь. В свое время я разработал целую концепцию, стратегию победы.

- Расскажите!

- Рассказывать подробно – много времени займет. Но, если угодно, тезисно поясню. Во-первых, необходимо четкое и ясное видение цели. Чего именно мы хотим. Предметно, если пользоваться излюбленным термином Ильина. Наша слабость в том уже и заключена, что большая часть наших споров и устремлений не имеют предмета. Все-то отвлеченно у нас и без дела. Абстракции! А нужен предмет. Далее: победы нужно желать. Достижения цели нужно желать. В спорте определение есть: чемпионский характер. Могут быть два атлета, равной силы, равной ловкости. Но один обладает чемпионским характером, а другой нет. Другой привык удовольствоваться вторыми-третьими местами, и к первому не стремится. И само собой, он будет побежден! А мы что же? Мы разучились побеждать. В чем бы то ни было! Мы привыкли к поражениям! К тому, что все равно ничего не получится. В нас притупилось, а то окончательно атрофировалось стремление к победе. Так вот, необходимо желание. Но и его мало. Нужны воля и твердость. Недопустимы колебания, остановки, уныние и прочие настроения. Если определена цель, то к ней нужно идти, не замечая препятствий и не взирая на результаты, как завещал Вильгельм Оранский. Тот, кто твердо движется к цели, однажды ее достигнет – это аксиома. Нужно знание, - на это слово Рунич сделал особенный упор. – Знание своего врага и самих себя. Мы же не знаем ни того, ни другого! Врагов мы знаем по сочинениям их самих или разного рода мошенников и психически больных. Знаем мифы! О себе самих и того меньше знаем! Про себя самих даже и знать неинтересно! Замечали ли вы когда-нибудь такой обычай: если кто-то принимается кричать о врагах, особенно если кричит он громко и грубо, то слушать сбегается толпа? Если кто-то заговорит о чем-либо достойном, серьезном, то окажется вопиющим в пустыне?

- Что поделать, Александр Леонидович, одичалый народ! – развел руками Филаретов. - Сплетню у нас предпочитаю факту! Миф – истории! А как занимаются у нас историей? Фактов у нас знать не хотят! У нас все сплошь мифотворчеством занимаются! Обо всем! О Сталине и Иване Грозном, о ведической Руси, о Николае Втором… Обо всем! Обо всех! Мы живем среди мифов и иллюзий! У нас вместо дела – фантасмагории! А не может быть никакого дела, когда в башках – фантасмагория! Ведь что ни день, то ересь новая! И все-то охота на ведьм! Заговоры! Друг друга все за хвост поймать пытаются, а те, у кого хвосты всех длиннее, в сторонке стоят да посмеиваются.

- Хотели изловить антихриста, а побили не-антихристов, - вздохнула Арина.

- Но все-таки вы же не станете отрицать заговора врагов против России?! – эта тема, видимо, очень волновала Говорова. Он даже вспотел, следя за изгибами филаретовской мысли.

Юрий тяжело вздохнул:

- Не стану. Но, во-первых, нет худшего врага у нас, чем мы сами. Это, как выражается Александр Леонидович, аксиома. А, во-вторых, все эти теории заговоров являются шорами на наших глазах. Человек, помешанный на них, уже не может действовать. Его воля скована этой липкой паутиной. Вся его энергия идет на выискивание жидов и масонов везде и во всех. И на дело уже ничего не остается. Вообще, должен вам сказать, что, в большинстве случаев, если разговор входит в плоскость жидомасонского заговора, его можно смело заканчивать в уверенности, что дела не будет, путного ничего не будет. Увидели, услышали излюбленное, и замерли зачарованные, как бандерлоги перед удавом Каа!

- Александр Леонидович, а вы о победе закончили говорить? – спросила хозяйка.

- Более или менее, - отозвался Рунич. – Необходимы еще три малости: вера в себя, которую мы потеряли, полная самоотдача и действие. Нельзя консолидироваться на словах и идеях. Это все навоз, а не цемент. Толкни – и рассыплется кладка. Консолидироваться возможно лишь на реальном деле. Вот, если угодно, вам слагаемые победы. Только у нас в наличии нет ни единого из них.

И чем не дело было оратору этому благодатный край Отечества от мусорщиков защищать? Нет, неинтересно! Скучно и пресно! Деревни какие-то, мусор… Мы птицы высокого полета, мы в общегосударственном масштабе мыслим, как бы нам Россию спасти и обустроить…

- Остается уповать на то, что Покров Пресвятой Богородицы защитит нас, - сказал Говоров. – И Господь помилует.

- За что? – спросил, как прищелкнул, Рунич.

- Что – «за что»?

- За что Господу Богу нас миловать? Не заслужили мы милости-то Божией! Грехи слишком тяжки нераскаянные!

- Начинается! – фыркнул Кирилл. – Сейчас о всенародном покаянии затянете?

- А вам оно не по нутру?

- Совершенно! Русский народ понес столько жертв, а вы еще и каяться его заставить хотите?! Да наш народ уже тысячу раз кровью своей оплатил грехи!

- Прошу простить, но вы, кажется, не вполне понимаете существа вопроса, - Рунич сцепила пальцы и заговорила нарочито сдержанно, скрывая раздражение. – Перед революцией, если вы помните, и святители наши, и просто прозорливые люди отчаянно указывали обществу на пороки, в которых оно погрязло, взывали к покаянию. Они не были услышаны, и плодом этого стала революция. Далее последовала цепная реакция. Все бытие «красной империи» было основано на лжи и пронизано ложью. Ложь сделалась средой обитания. Вот, за это, за зло, которому мы не смогли противостоять, за предательство Бога и России необходимо каяться.

- Я не согласен с термином «мы»! – возразил Кирилл. – Дети не несут ответственности за грехи отцов! Это изуверство какое-то – то, что вы предлагаете!

- Дети не несут ответственности за преступления лишь в том случае, если они не повторяют преступлений своих пращуров, не сочувствуют им, не пытаются оправдать их. Наша беда в том, что грехи, о которых ведется теперь спор, не есть наше печальное прошлое, но самое, что ни на есть, настоящее. Они вкоренились, въелись в души, изменив суть людей, существо народа. Этот ком преступлений, отступлений, подмен нарастал год от года. И вырос, наконец, в безумие дней нынешних, когда порок затопил все и вся. Все происходящее звенья одной цепи. Один порочный круг, из которого нет выхода без покаяния!

- Это все ваши эмоции! – раздраженно воскликнул Кирилл. – Где, в каком каноне это прописано? Откуда вы взяли это? Мученики у нас, слава Богу, уже прославлены, Церковь укрепляется с каждым днем, храмы возрождаются, людей в них становится все больше. А вам непременно надрыв нужен! Покаяние! Обличение! Разодранные ризы! И уж во всяком случае, русский народ за свои преступления кару понес! Революцию, репрессии, войну! Чего ж вам еще надо? И почему вы предлагаете каяться только за Семнадцатый и последовавшие года? Давайте уж тогда и за гонения на староверов покаемся! И на язычников! Да, вообще, за все, что в нашей истории плохо было! За Петра-антихриста! За Екатерину! За кого там еще? Все, будь здоров, наваляли! А мои предки в ЧК не служили, и на мне крови нет!

- А как же: все за всех пред всеми виноваты? – осведомилась Арина, впрочем, довольно безразлично.

- Коллективная ответственность? Не признаю!

- Недавно в одном городе история произошла, - Арина сделала глоток горячего кофе из взятого с собой термоса. - Отморозок убил женщину. Забил насмерть на глазах у ее маленькой дочери. Женщина отбивалась, звала на помощь, распахнув окно квартиры. Во дворе сидели соседи, смотрели, слушали, обсуждали… И никто не шевельнулся, чтобы помочь. Дождались, когда смолкли крики, когда бандит ушел, а только потом вызвали полицию. Когда я прочла об этом, первая реакция была: какие ж выродки! А потом я вопрос себе задала: а я – лучше ли их? Ведь эти соседи не были какими-то монстрами. Всего-навсего обыкновенные люди. Какие, вон, вокруг нас. Такие же, как и мы. И, вот, я сидела и думала, а могу ли я уверенно сказать, что никогда бы не поступила так? И я не смогла сказать этого! Вот, что ужасно! Вот, услышала бы я ее крики, остановилась. И что? Стала бы рассуждать: а верно ли там что-то серьезное, или идиоты придуриваются? И не драматизирую ли я ситуацию с моей больной головой? Вот же – люди сидят и не дергаются! А я – что побегу? Мне – больше всех надо? А если там ничего серьезного, так еще в смешном положении окажусь? И пока бы я таким образом резонерствовала, человека бы и убили. Я бы соучастницей была! Мы все, все виноваты в том, что такие страшные вещи случаются… Мы без ножа и кастета убиваем. Молчанием. Равнодушием. Ничего нет хуже равнодушия. Ничего убийственнее… И я, признаться, очень боюсь оказаться среди этих «соседей». Лучше выглядеть городской сумасшедшей, вызывать насмешки, но только не оказаться в их числе.

- Причем здесь это?

- А это к вопросу о коллективной ответственности. О том, что если у нас под окнами убивают, то точно ли мы не повинны?..

- Это другая тема! А если каяться, то пусть каждый сам по себе и за себя каяться! Вам охота за других – на доброе здоровье! А в моей семье не было палачей!

- А стукачей? – прищурился Юрий, вспомнив, как этот петушащийся красавчик входил в число самых приближенных к покойному Станицыну «молодых дарований», а затем предусмотрительно устранился, когда его благодетеля стали поедать заживо...

- Я бы попросил без оскорблений!

- Знаете… господа… - подал голос Николай, с трудом вымолвив чуждое ему слово, - умно вы здесь, конечно, рассуждаете…

- Но вы с чем-то не согласны? – осведомился Рунич.

- Не то, чтобы не согласен… - мотострелок соскочил с подоконника, решившись выговориться. С непривычки к ученым диспутам покраснел даже. - Я по-простому скажу, ладно? Я не довольно образован, книг мало читал, а потому теорий и многих других глубоких вещей не смыслю. Я, если хотите, человек темный. И мне, человеку простому и темному, знать хочется одну конкретную вещь: что делать? Что у нас плохо, это я знаю! Не хуже всех присутствующих знаю! А делать-то что? Покаяние, революция, история, идеи – все здорово! Искреннее восхищался, всех вас слушая! Но – а дальше? Скажите мне, что делать надо? Вот, конкретному мне – что делать?

Юрий улыбнулся, довольный тем, что парень попытался обратить говорунов к вопросу предметному:

- Твой вопрос правилен. Но никто тебе здесь на него не ответит.

- Почему так?

- А потому что, если бы мы знали, что делать, то поверь, уже бы вовсю делали. К тому же, к чему скрывать, все мы здесь, кроме разве что уважаемого Векшина, усталые люди.

- Усталые люди?

- Да, усталые люди. Когда-то мы много горячились, сражались, трепали себе нервы, верили, что можем что-то изменить и пытались, не жалея сил, менять. А итоги невеселы вышли. Тебе это трудно понять пока, слава Богу. Если долго биться головой о стену, то, рано или поздно, страшно устаешь от этого бесполезного занятия. От Сизифова труда устаешь. А усталый человек похож на лампаду, в которой масло подошло к концу. Если, конечно, масла подлить, то есть надежда, что она вспыхнет вновь, если фитиль не истлеет раньше. Но где взять масла? И кто подольет его?

- Проще говоря, нужен вождь? – полуутвердительно спросил Николай.

Нет, совсем не о вожде теперь говорил Филаретов и, взглянув на Арину, почувствовал, что она поняла его, как бывало всегда. Но уже вновь «митинговал» Рунич:

- Лидер необходим, это аксиома!

- И что у нас все по казарме-то тоскуют? – усмехнулся Векшин. – Подайте вождя! Начальника! Командира! Генсека! Царя… Деспота! А самим действовать – ну, никак!

- Так вы научите, как действовать, - предложил Николай. – Что делать? Вот, у нас того гляди вся деревня под нож пойдет из-за того, что мусорный полигон рядом строить хотят. А вы хоть представляете себе, какие у нас места? Рыба какая водится до сих пор! Леса какие! Да у нас люди даже не перевелись еще! И жить хотят на своей земле, и работать, и чтобы дети их учились в школе нашей! А их того гляди катками да бульдозерами давить начнут! Вот, что мне делать? Ответьте!

Ответа на вечный вопрос у Векшина не оказалось, и он предпочел не продолжать спор.

Зато уж остальные вновь зашумели – о вожде, о Царе, о Церкви Христовой… Обо всем, кроме одной маленькой мелочи – как горстке русских людей отстоять свою землю. И как жить, что делать молодому русскому парню, живого дела жаждущему и не находящему.

Арина болезненно поморщилась:

- Душно здесь, голова болит, с общего позволения выйду подышу.

- Я провожу, - тотчас устремился следом Юрий.

Готов был и Николаша за ними идти, да перехватил его Валерий:

- А мы с тобой, братец, чуть погодя покурить пойдем.

- Так мы ж не курим, дядя Валер…

На улице было холодно и промозгло, как и подобает в сумрачном сезоне. Первые снежинки кружились в воздухе, влажно оседая на голых ветвях, заборах, скамейках. Арина тяжело опустилась на скрипучие качели, оттолкнулась едва, подняла свои огромные глаза на остановившегося подле нее Юрия. Некоторое время они оба молчали.

- Я уеду завтра, - тихо сказала Арина.

- Валера говорил, что послезавтра?

- Это они – после… А я завтра… Там Лара без меня.

- Ты на ее квартире остановилась?

- Да… Здесь недалеко, на Арбате… Хочешь, пойдем туда? Холодно сегодня… Или же просто меня знобит…

Хотел ли он? Этот вопрос можно было не задавать. Хоть вечер, хоть несколько часов побыть вместе, вдвоем побыть, как когда-то… Ну или почти как когда-то.

Просторная квартира на Арбате хранила уют. Правда, уют этот был уже скорее не домашний, а музейный. Картины, старинные канделябры, мебель начала минувшего века, тяжелые темно-зеленые шторы, будто бы ограждающие от всего заоконного мира, зеленый абажур торшера с витой ножкой. Люстру Арина не зажигала, только этот торшер и свечи в массивных канделябрах.

Он остался с нею до утра. Остался не как бывало прежде, когда, случалось, с порога заключали друг друга в объятия, но все же она вновь рядом была, он чувствовал тепло ее, вдыхал аромат волос склонившейся на его плечо головы.

- Знаешь, еще в детстве я частенько выдумывала свою жизнь… - тихо звучал глуховатый голос. - Сюжеты для нее мне дарили книги, кино и собственная фантазия. Это избавляло меня от чувства одиночества… Знаешь ли ты, что такое одиночество? Нет, это не отсутствие близкого человека, семьи и т.п. И даже не отсутствие близких друзей. Не оторванность от мира людей. Это – сознание собственной ненужности. Ничего невыносимее нет, чем знать, что на свете нет ни единого человека, которому ты нужен. Вспоминая о смерти Стаховича и предрекая себе его судьбу, Цветаева писала, что умрет от того же, от единственной мысли: «Я никому не нужна». Вот, действительно мысль, которая может свести с ума и убить. Было время, когда она убивала и едва не убила меня…

При этих словах Юрий содрогнулся, крепче прижал к себе Арину. Они сидели на широком старинном диване, и она немного по-детски поджала под себя стынущие ноги.

- Я выдумывала свою жизнь… - словно эхо повторила. - Я делала это виртуозно! Я могла сыграть практически все, и люди, думавшие, что знают обо мне все, знают меня, в реальности не знали обо мне ничего, кроме того вымысла, который я позволяла знать. Но тебя, мой единственный человек, я, выдумывавшая даже людей, не выдумала. Ты – настоящий. И, поверишь ли, встреча с тобой положила конец моим вымыслам… Конечно, не только она, но и она – во многом. Зачем вымышлять людей несуществующих, когда есть человек живой? Все равно что молиться идолам, зная о существовании Бога… Жизнь моя с нашей с тобой встречи стала, наконец, реальной. Может быть, слишком… В моей теперешней жизни я чувствую себя на месте. Трудное это место, жесткое – но мое. И от этого – легче… Но иногда мне приходит мысль, что это место могло быть иным… Этим местом могла быть та страна, которую ты открыл мне… Ты помнишь то утро? Первое наше утро?..

- Я все помню, милая моя боярышня-княженика… Я тебе тогда стихи читал… Несмелова…

- Прочти, прочти их снова! Ты знаешь, у меня на стихи память плохая… Я только голос твой помню, интонации помню… А сами стихи, как ни силюсь, не могу вспомнить.

Напряг Юрий память. С той поры ведь и не читал стихов этих! Мудрено ли забыть? Но нет, его память пока не подводила его, особенно на строфы, чьим-то гением окольцованные рифмой.

- ...Не случайно ...Был намечен выбор,

Был в безмолвьи пройден долгий путь...

Без победы этой не могли бы

Мы и капли счастья зачеркнуть.

Ты лицом к груди моей прижалась...

О защите? О любви? О чем?..

И не только нежность, но и жалость

Обожгла мне сердце горячо...

Взор тонул в глазах полузакрытых,

Умирал полуоткрытый рот...

Твоего дыхания напиток

Сладостнее лотоса цветет...

Знаю я все то, что надлежало б

Испытать нам в вечер тот глухой, -

Но ведь ты к груди моей прижалась

С нежностью доверчивой такой...

Темный зверь не вырвался из плена,

Он дремал на дальнем берегу...

Я и сам, и сам не знал, Елена,

Как, любя, любовь беречь могу...

Юрий читал и видел, как преображаются любимые глаза, словно бы со дна их, к тонкой наледи их покрывшей, два солнышка всплыли, грозя, наконец, растопить лед. От этого света, пусть и приглушенного еще, но такого бесконечно знакомого и дорогого, наполнилась ликованием душа.

- Да, все так, все именно так… - мягкая ладонь тихонько гладила его руку. – Как, любя, любовь беречь могу… Я тогда слушала и ничего-ничего мне больше не хотелось. Только тебя слушать. Голос твой, который я так полюбила. Как, любя, любовь беречь могу… Почему мы не уберегли ее?..

- Это я тебя не уберег, прости меня за это.

- Мне не за что тебя прощать.

- Я часто вспоминал тебя. И, знаешь, почему-то особенно часто в лесу… Помнишь, мы ездили в Рязань, и там была такая прекрасная березовая роща. Я и теперь, как наяву вижу: ты медленно идешь вдоль стройных березовых стволов, лаская их руками, вдыхая чудный лесной аромат, слушая звон сережек, шепот листвы, посвист просыпающихся птиц… Розово-золотые блики солнца проливаются сквозь кружево березовой листвы, ложатся пятнами на мшисто-папортниковый ковер, и светлым-светло вокруг от белизны… Остановившись у одной из берез, чуть поникшей, тронутой лишайником, ты овиваешь ее руками, льнешь щекой, шепчешь восторженно: «Как же здесь красиво».

- А ты мне посоветовал прижаться к ней спиной и посмотреть ввысь. Я закинула голову и увидела струящиеся сквозь шатер листвы золотые нити, озаряющие рощу неземным светом, лазоревые островки неба… Ты спросил, что я вижу, и я ответила: «Бога!»

- И правильно. Природа – это первый храм. Нерукотворный. Который сам Бог и сотворил. Только люди забыли об этом и не берегут храм… Ольховатская церковь столь же светла может быть. А ее порушили, сделали свалку всякого хлама. Так же и леса истребляются, заваливаются мусором. Два храма, рукотворный и нерукотворный – а судьба одна…

- Почитай мне еще что-нибудь. Я так любила… люблю, когда ты читаешь стихи…

Еще крепче обнял Филаретов свою вновь обретаемую музу, мучительно борясь с желанием зацеловать ее, как когда-то, боясь опередить ход событий, поспешить, нарушить царящую в этом миг гармонию тихой отрады и доверительности.

- Одиночество - год и я,

Одиночество - я и Ночь.

От луны пролилась струя

На меня и уходит прочь.

Хорошо, что я тут забыт,

Хорошо, что душе невмочь.

На цепях голубых орбит

Надо мной голубая ночь.

Если вспомнишь когда-нибудь

Эти ласковые стихи -

Не грусти за мою судьбу:

В ней огонь голубых стихий.

Этот снег зазвенел чуть-чуть,

Как листва молодой ольхи.

Как головка твоя к плечу,

Жмутся к сердцу мои стихи.

Много в мире тупых и злых,

Много цепких, тугих тенет,

Не распутает их узлы,

Не разрубит и новый год.

И его заскользит стезя

По колючим шипам невзгод,

Но не верить в добро нельзя

Для того, кто еще живет.

Светились глаза расплавленным льдом, и чистыми, редкими слезами вытекал он, скользя по лихорадочно порозовевшим щекам…

- Милый мой, милый, почему ты не удержал меня тогда? Мой единственный человек, одного твоего слова хватило бы, чтобы вся моя жизнь пошла иначе. Но ты не сказали его. Почему? Ты говорил, что человек должен принимать решение сам… Что человек, не способный сам принимать решения, никогда не станет счастливым сам и не сможет сделать счастливым другого. Что слабость не способна к действию, к доброте, к настоящему, большому чувству, потому что она всегда половинчата и дрябла. Для того, чтобы творить, чтобы делать добро, чтобы любить, нужна сила. Но если человек болен? И бредит? И едва отвечает за себя? Разве не верно ли в таком случае взять его за руку и вести за собой? Это не насилие над волей, а забота и помощь…

- Мне кажется, я слишком много говорил тогда, как наши нынешние огорченные люди. Говорил, чтобы говорить. Много лишнего вместо одного важного, главного…

- Глупо все вышло… Наверное, мы нашими принципами и вымыслами просто-напросто испортили себе жизнь.

- Поезда еще не отменили. И вернуться не поздно… Раз встретились, значит, надо. Ведь случайного ничего не бывает. «...Не случайно ...Был намечен выбор, / Был в безмолвьи пройден долгий путь...»

- Именно, свет мой. Мы прошли долгий путь в безмолвьи. Вот, только зачем? И куда мы шли?..

Они не заметили, как уснули под утро. Николай ночевал у Валерия, и никто, и ничто не нарушало их уединения, похищенных у судьбы часов.

Днем Юрий со смесью надежды на воскресение прежнего чувства и тоски очередной разлуки провожал свою боярышню-княженику на вокзал. У входа в метро толпился народ, стояли две полицейские машины и «скорая».

- Что бы это могло быть? – прищурилась Арина.

- Во всяком случае, не теракт! – пожал плечами Юрий. – Сейчас узнаю.

Он возвратился через несколько минут, сообщил удрученно:

- ЧП районного масштаба. Какой-то псих бросился под поезд, т.ч. придется ехать на такси, - и добавил, покачав головой. - Я должен был понять…

- Что ты должен был понять?..

Филаретов вспомнил, что еще вечером, здесь же, у этого метро, его взгляд привлек шедший навстречу субъект. Молодой парень был одет хуже последнего бомжа: форменные отрепья, на одной ноге кроссовок, на другой – целлофановый пакет, в руках - мешок. А к тому еще запущенное лицо в небритой, рыжеватой щетине. Парень шел, пошатываясь, шало смотрел по сторонам блуждающим взглядом. Вдруг глаза его остановились на Юрии. Смотрел. Тихо. Но не просил ничего... Как будто бы знал, что не имеет права - просить. И снова побрел, шатаясь. Кренясь. Так, что казалось: вот-вот свалится. Два противоположных чувства явились в душе. Первое – Ипполитово: кто виноват, что люди, имеющие впереди по пятьдесят лет жизни, не умеют жить?! Кто виноват, что молодой парень довел себя до такого?! И - не менее остро - жалость. Привычно проанализировав разбредшиеся чувства, Филаретов все же установил одно, главное. Им владело чувство, которое возникает, когда неосторожная или варварская рука разбивает (уродует, ломает, уничтожает) великий предмет искусства, созданный трудом и гением великого мастера. Смесь жалости, обиды и раздражения. К падшим людям - то же чувство. Безумно жаль творение великого (единственного настоящего) Творца, уничтоженное и лежащее в пыли. Обида за неуважение к Творцу... Обида на поругание образа Его. Обида за Творца превосходила жалость к Творению...

Юрий вспомнил блуждающий взгляд потерявшегося в жизни человека, неотрывно смотревший на него несколько часов назад. Словно хотевший что-то сказать. Простонать. Выкрикнуть.

- Я должен был понять… - повторил сокрушенно. - Я же еще подумал, что он качнется только – и на рельсах окажется. Надо же было что-то сделать… Остановить…

- С ума не сходи! – сплеснула руками Арина. - Если сумасшедшие бросаются под поезда, то это не наша вина!

- Ты уверена?

- Совершенно!

В ожидании такси Филаретов опустился на парапет подземного перехода, склонил голову, задумавшись. Что довело еще молодого человека до состояния человека бывшего? Что заставило его оборвать все нити? Нырнуть в черную бездну?

- Самоубийца, прежде всего, эгоист! – неожиданно жестко сказала Арина.

- Почему эгоист?

- Потому! Возьми хоть этого психа. Что у него за беда? Ему что, одному плохо на этом свете было? Кругом куда ни хватишься, одни беды сплошь. Давайте все по этому случаю покончим расчеты с этой негодной жизнью! Нечего сказать, умно! Ну, хорошо! Допустим, так доехало все, что и вздохнуть мочи нет. Это я очень даже понять могу! Но неужто мало случаев отдать жизнь не за просто так, а с пользой?

- Это как, например? Надеть пояс шахида и попробовать прорваться в дом правительства? – пошутил Юрий.

- Ба! Я всегда знала, что в прошлой жизни ты был эсером-максималистом!

- Интересно знать, кем в ту пору была ты…

- Однако, я серьезно! Случай всегда можно найти! Чтоб честь по чести – за други своя!

- Что ж, я, пожалуй, соглашусь с тобой. Только все равно, как ни крути, а все за все пред всеми виноваты…

Толпа, лишившись возможности воспользоваться метро, перекочевала на находившуюся рядом автобусную остановку. Юрий подал Арине руку, завидев тормозящее такси. К остановке подходил переполненный автобус, который ожидающим предстояло брать штурмом.

- Сволочь! – ругался какой-то тучный мужик. – На хрена было под колеса-то сигать?! Все движение затормозил! Козел! Мог бы тихо и порядочно повеситься в ближайшей подворотне!

Юрий покосился на Арину. Та пожала плечами:

- Он, конечно, явный моральный урод, но… Сейчас мы будем стоять в пробке и рискуем опоздать на поезд. И я, наверное, ничем не лучше этого урода, потому что перспектива опоздать на поезд сейчас тревожит меня куда больше, чем твой самоубийца.

- А я бы не огорчился, если бы ты опоздала на поезд. Я купил бы тебе билет на следующий, и мы еще лишние пару часов пробыли бы вместе…

Такси тронулось. Одновременно с ним отошел от остановки и битком набитый автобус с проклинающими несчастного самоубийцу пассажирами.

Катится, катится жизнь колесницей фатальной,

Мы пассажиры на данном отрезке пути.

Кучер-судьба колесницею той управляет:

Кто не согласен с маршрута, тот может сойти...[1]

Кто не согласен с маршрутом... тот может сойти?.. Может, может... И это самое страшное...

Филаретов мысленно посочувствовал придавленным к стенам и окнам автобуса людям. В такой давке и вздохнуть-то нельзя. Наверное, скоро воздух будут продавать. Не нефть, не газ, а чистый воздух станет самым дорогим товаром, потому что его не станет... И люди станут задыхаться в созданным ими же безвоздушном, отравленном пространстве, жадно ловя остатки воздуха пересохшими губами, как рыбы... Когда-то давно люди пили воду из ручьев и рек, чистую воду... Теперь она дефицит. Ее очищают, разливают по бутылкам, продают... Пустую воду... Также будет с воздухом. Его будут очищать, закачивать в баллоны и продавать, приклеив этикетку «нано-воздух»... И это будет самый великий инновационный проект. Ах, какой бизнес можно будет тогда наладить! Но пока не пришло время... А, когда придет, люди уже задохнутся...

Люди давились в переполненном автобусе, задыхались, бранились друг на друга… Если вдуматься, сколько бранных слов и проклятий ежедневно посылают люди по адресу ближних своих! Сцепятся из-за пустяка, и уже никто первым остановиться не может. А ведь как было бы хорошо – остановиться вовремя, не сказав того слова, после которого уже нельзя будет примириться. Вместо этого поток взаимных претензий превращает без того убогую жизнь в совершенный ад, и люди становятся подобны тем безумцам, что сами отравляют воздух, а потом будут покупать его в баллонах. Только у большинства на воздух денег нет. А потому надо беречь его...

Зачем только люди так часто раздражаются по пустякам? Иной сгоряча скажет слово, а другой ему в ответ - десять! Первый бы и успокоился на этом, но, получив ответ, продолжает... И - до бесконечности. Друг друга распаляя. И вот - пропасть. А как бы хорошо - промолчать! Всего только промолчать! И возникшая складка разгладилась бы сама собой... А так - порвано... Молчание - золото. Но люди не берегут его и растачают на слова, на обидные колкости, не со зла, а так просто сказанные, чтобы «цапнуть», кольнуть... А зачем?.. И на это уходит - жизнь...

Люди безумны... Им кажется, что они будут жить вечно или имеют по крайней мере сто лет впереди, что все успеют... Они не помнят о смерти, которая подчас внезапна. Не чувствуют, что она где-то рядом, растрачиваются на суету, находит время для всего, для глупостей даже, но только не для - Бога... И не для тех, кого любят, и кому больше всех нужны.

- Я очень люблю тебя, Ариша. И я придумаю, я исправлю все…

«Не обещайте деве юной…» Но он не мог не обещать. Он чувствовал, знал определенно, что если еще должен что-то в это жизни, то одно лишь – сделать эту женщину счастливой. Хотя бы одну ее. А для этого нужно было найти точку невозврата или, лучше сказать, точку восстановления – и восстановить, вернуть то, чему так непростительно опрометчиво позволил разрушиться.

 

Глава 22.

 

Первым впечатлением их вольной жизни были поезда и вокзалы, которые стали для них новой средой обитания. Они ходили по вагонам, скулили жалобные песни, и сердобольные граждане бросали им разную мелочь.

Подавали немного, зато какова была конкуренция за эти подачки! Много нищих бродили по поездам: калеки и беженцы, мужчины и женщины, старики и дети – на некоторых было жутко смотреть, а они ничуть не скрывали своих уродств, но всячески подчеркивали их, буквально тыча ими в лица обывателей. Не столько на жалость рассчитывали эти настоящие и липовые калеки, сколько на страх благополучного обывателя, естественную его брезгливость перед чужим уродством. Лучше дать что-нибудь, чтобы поскорее отделаться и не видеть! А то ведь еще, чего доброго, скажет такое страшилище что-нибудь, проклянет… Особенно этим пользовались цыгане, которых боялись и без лишних уродств.

Детей среди нищих было немало. Это были, в основном, побирушки и воришки со стажем. И деньги клянчили они не только и не столько на еду, но на водку, курево и клей. Вот, девчонка-замарашка клянчит у старушки «на хлебушек». Сердобольная бабушка достала из сумки полбуханки. Лицо девчушки перекосило от злости:

- Нужна-то мне твоя буханка… - и отпустила витиеватое ругательство.

Старушка обомлела, прижала ладонь к груди, а девчушка выхватила у нее буханку и убежала.

- Дура, - сказал Ленька, наблюдавший эту картину. – Из-за нее нам теперь ни фига не дадут… Пошли в другой вагон.

Ленька на удивление быстро приноравливался к бродячей жизни. На базарах он искусно воровал фрукты и разную мелочь и с большим интересом наблюдал, тщательно запоминая, как малолетние карманники обчищали доверчивых граждан.

- Дядь, дай денюжку! – подскакивает девчушка к отягощенному поклажей мужику.

- Нету!

- Тогда покурить дай!

- Отвяжись!

- Козел! – смачно орет она и убегает, а вместе с ней двое ее подельников, уже «тиснувших» у мужичка портмоне.

- Чисто работают, - хвалил Ленька.

Алеше эти «подвиги» не нравились… Но куда хуже кражи было другое. У вокзалов ошивались девочки лет двенадцати и чуть старше, в коротеньких юбочках и маечках, с ярко накрашенными лицами и сигаретами в зубах. Вот, одна из них, Лялька, развязно подходит к дорого одетому мужику, вылезающему из машины (эти «клиенты» приезжали не на вокзал, но чтобы найти себе «девочку»):

- Дядь, тебе не скучно?

«Клиент» смотрит на нее оценивающе:

- А тебе?

- Дядь, я ням-ням хочу и денюжку. Дашь?

- А ты – дашь?

- Дам! – с готовностью отвечает Лялька.

- Тогда садись в машину и называй меня Аликом.

И она сидится и уезжает. Возвращается на другой день или позже в новой шмотке и дня два «не работает». Происходило это на глазах равнодушной общественности и широко закрывающей их хрустящими купюрами, полученными от «Аликов», полиции. Впрочем, в какой-то момент на вокзале все-таки устроили облаву, поймали нескольких «клиентов» (в том числе «Алика»), поймали саму Ляльку и нескольких ее подруг, поймали многих бродяжек, многие из которых вскоре вернулись назад…

Таково было лицо столицы, куда Алешу занесло по пути в родную деревню. Когда-то очень давно он жил в Москве. Из того далекого запомнилась лишь набережная Москвы-реки и нарядный Храм Василия Блаженного, полюбившийся Алеше с первого взгляда. Теперь привелось увидеть его вновь… Вечером, не обращая внимание на спешащих мимо людей, они с Ленькой сидели на парапете. По очереди откусывали куски от багета, либо отламывали их и макали в сметану. Под курткой у Леньки мяукал подобранный им котенок.

- Не боись, котяра, оставим тебе долизать, - смеялся Ленька и мазал ему нос сметаной.

Внизу скользили по полыхающей закатом глади утки. Изредка Алеша бросал им крохи хлеба, и стая бросалась на них, отгоняя и клюя друг друга, и самые быстрые и злые получали пищу, обездолив слабейших собратьев… Совсем как у людей. Кто смел, тот и съел. Не ты сожрешь, так тебя проглотят. А, значит, клюй ближнего, отгоняй его, хватай его кусок и проглатывай, пока кто-то третий не вырвал его у тебя изо рта.

Остатки сметаны доел Ленькин котенок, а сам он, поджав под себя ноги, важно закурил, выпуская клубы сизого, горького дыма.

- Лень, давай завтра дальше поедем, - предложил Алеша. – Домой хочется…

- Домой! – хмыкнул друг. – Ты-то домой едешь, а мне куда?

- Я тебя не брошу. И бабушка… Она тебя не выгонит. Поедем, а? Не нравится мне эта Москва…

Ему, в самом деле не нравилась столица. Вдобавок хрупкое, расстроенное болезнью здоровье начинало напоминать о себе. Не подумал Алеша, что «вольная» жизнь окажется для него так тяжела. Но жаловаться Леньке казалось стыдным. А потому лишь упрашивал друга скорее продолжить путь. Ведь от Москвы до родной Ольховатки рукой подать. А там ничего не страшно.

- Не боись, Леший. Покантуемся здесь пару дней и покатим дальше.

Что ж, пара дней – это ничего. Это можно пережить, перетерпеть… - подумал Алеша, еще не зная, во что выльется Ленькино желание задержаться в столице.

Уже на другой день на вокзале к ним подошли два мужика, и один из них сказал угрожающе, почесывая небритую щетину:

- Пацаны, а вы в курсе, что за работу на нашем участке надо пошлину отмусливать?

- Чего?

- Делиться надо со старшими, - пояснил второй хрипло. – Половину от заработанного отдаете в общий котел, или хреново вам будет, ясно?

- Оставь детей в покое, Гора, - послышался сиплый женский голос.

Позади мужиков стояла, уперев руки в бока, пожилая золотозубая цыганка.

- Да мы…

- Вот я Кумару скажу, чем вы тут занимаетесь! Ты Кривого помнишь? Хочешь за ним последовать? – глаза цыганки сузились, и Алеша с удивлением заметил, как сразу побледнели и присмирели обидчики.

Когда они ушли, золотозубый оскал, принявший теперь форму дружелюбной улыбки, сказал:

- Ну, ребятки, как вас зовут? Леня и Алеша? Прекрасно! Я – Аделла. Вы голодны? А заработать хотите?

Алеша хотел ответить, что они уже сегодня уезжают из Москвы, и что никакая работа им не нужна. Но опередил Ленька, загорелись его глаза:

- А что надо делать?

- Сущие пустяки, а платим хорошо! Не обидим.

Напрасно Алеша пытался отговорить друга от непонятного заработка. Тот только окрысился:

- Ну и езжай домой один! Катись к своей бабке! А у меня ни дома, ни родни! Мне бабосы нужны!

И нельзя же было оставить его…

Вечером их посадили в дорогую, просторную машину, где кроме Аделлы сидело двое цыган, и повезли куда-то, угостив перед тем пирожными и пепси-коллой.

Первый раз Алеша видел вечернюю Москву из окна дорогого автомобиля. Какая нарядная она была в это время! Как блестели и переливались огни витрин и вывесок!

Но, вот, минули кольцо, Москва осталась позади. Четверть часа езды, и машина въехала в какой-то поселок. Распахнулись массивные ворота кирпичного коттеджа, запустив гостей, и с грохотом захлопнулись, отрезав от остального мира и сделав, по сути, рабами хозяев «красного дома», невольниками табора…

- Принимай товар! – сипло крикнула Аделла спускавшемуся с крыльца толстому, бородатому Барону.

- В сарай их! – скомандовал он…

Цыгане одними из первых сообразили, что на нищих можно делать весьма прибыльный бизнес: надо только обложить убогих данью, и деньги, поданные им сердобольными гражданами, рекой потекут в карманы бессовестных «хозяев». Заставить платить дань оказалось делом также нехитрым: нужно было лишь поставить человека в безвыходное положение. У калек, людей, потерявшихся в новом времени, уже ослабленных и легко поддающихся на обман, отнимались документы, и они становились рабами, угрозами заставляемыми «работать». Это была целая армия невольников, для каждого из которых была прописана роль (мать с сиротами, калеки, «ветераны горячих точек», дети с инвалидами-родителями и т.д. и т.п.), намечено место (вокзал, метро, переход, паперть) или маршрут (по разным шоссе – определенный отрезок и направление) «работы». Вечером каждый раб отдавал «хозяевам» большую часть «заработанного». Нарушители, а, тем более, пытавшиеся освободиться из кабалы, карались демонстративно жестоко: их либо зверски избивали и калечили, либо убивали – чтобы другим было неповадно.

Каждое утро вместе с другими рабами Алешу и Леньку привозили в город: слабенького Алешу сажали в инвалидное кресло, и Ленька должен был везти его по разделительной полосе Хорошевского шоссе. Из стоявших в пробках машин им время от времени подавали. Эти подачки почти целиком уходили «хозяевам».

Последние были весьма изобретательны на «роли». Среди рабов был парнишка по имени Рома. Дородный, кровь с молоком, здоровяк: кто такому детине подаст? Аделла притащила специальный клей, вымазала им Ромкино лицо (имитация морщин, используемая в театре), надела на него седой парик, очки с толстыми (правда без диоптрий) стеклами, вырядила в старушечью одежду, дала в руки палку и иконку – вышла изумительная древняя старушонка! Ромка еще искусно шамкал и тряс руками. С тех пор его называли «бабушкой».

Всей этой нищенской империей руководил некто, кого рабы не знали и никогда не видели. Барон был лишь посредником, надсмотрщиком, управляющим этой гигантской «плантацией». Настоящий «хозяин» предпочитал себя не афишировать.

Нищими бизнес «хозяев» не ограничивался. Да и вряд ли мог бы. Как известно, аппетит растет во время еды: одно преступление неизбежно влечет за собой другое, вытекает из него, и образуется гигантский ком, в котором напрочь спаяны самые различные преступные сферы.

Имея «на крючке» такое количество невольников, можно было проворачивать самые изощренные «дела», нисколько не опасаясь закона, давно ослепленного… Алешу всегда удивляло, отчего Фемида, богиня правосудия, представляется с завязанными глазами. Говорят, что это означает беспристрастность и нелицеприятность закона. Но Алеше казалось, что объяснение проще: закон – слеп. Закон – ослеплен беззаконниками, которые творят перед ним все, что пожелают. Поэтому и бабушка никак не могла добиться, чтобы Алеше разрешили жить с ней…

Одним из главных источников обогащения «хозяев» был наркобизнес. Торговать наркотиками самим было небезопасно, поскольку цыгане всегда привлекают внимание правоохранительных органов, поэтому была разработана целая стратегия, в которой главные роли отводились малолетним рабам…

Никто из них не пытался бежать, боясь быть пойманными и «наказанными». Детей «хозяева» наказывали не менее жестоко, чем взрослых. Маленький проступок грозил лишением ужина, а большой – сажанием на иглу.

В доме, при котором содержались Алеша и Ленька, были и другие рабы. Правда, встречаться с ними не приходилось, так как их держали в других местах, а гулять во дворе не разрешалось. Друзей лишь быстро проводили по нему и водворяли в их «конуру» с двумя тюфяками и чайником холодной воды, из которой они, впрочем, могли видеть сквозь щели между досок кое-что, происходившее снаружи.

Во дворе Алеша часто видел Мишку. Это был парень лет десяти, тощий, как скелет, с бледным лицом и воспаленными глазами. Часто его шатало в разные стороны, он вдруг начинал смеяться чему-то, а то ни с того, ни с сего, кататься по земле и стонать. Руки его были исколоты…

Однажды трясущегося «в ломке» Мишку надсмотрщик Ахад завел в «конуру»:

- Ну, что, обезьяны, бежать не собираетесь? Правильно, не собирайтесь. А то, вот, он, - кивок на Мишку, - два раза пытался. На первый раз мы ему «простили», только побили хорошо, а на второй что было делать? На цепь сажать? Так у нас средство лучше цепи есть! Так, Миха? Эту цепь уже ни одна сила не порвет, правда, жизнь она очень сокращает… Зато теперь не сбежит. Не сбежишь, Миха?

Безумное вращение глаз в ответ.

- А, чтобы все было ясно, я вам сейчас все наглядно продемонстрирую…

Ахад достал шприц, наполненный каким-то зельем, с длинной толстой иглой. На изможденном лице Мишки мелькнуло какое-то животное выражение, такое бывает у давно не евших людей при виде пищи, он с готовностью подставил руку. Укол, и сведенное судорогой тело Мишки начало расслабляться. Ахад вынул иглу и приказал:

- Приведи теперь Веньку!

Мишка вышел и вскоре вернулся с каким-то цыганом и яростно отбивавшимся от них парнишкой.

- Предупреждал я тебя, что от нас бегать нехорошо? – спросил его Ахад, наполняя шприц. – Теперь «на цепь» посадим…

- Не надо! Не надо! – вопил Венька. – Я больше не буду! Не надо!

Но его мольбы и слезы были бесполезны. Мишка и второй цыган держали жертву, а невозмутимый Ахад вколол ему «дозу». Венька затих, его отпустили. Второй цыган нахмурился, наклонился к нему, пощупал пульс и поднял злые глаза на Ахада:

- Урод! Ты сколько вколол ему?!

- Как обычно!

- Как обычно – кому? Этому конченному наркоману?! – кивок на истерически смеющегося Мишку.

- Я…

- Кретин! Ты его убил! Смотри, Ахад! Барон мокрухи не любит!

…Тело унесли. Алеша, насмерть испуганный, посмотрел на друга, и тот, бледный как полотно, неожиданно выдавил:

- Надо бежать!

- Ты что? – опешил Алеша. – Нас поймают и сделают с нами то же, что и…

- Заткнись! Девчонка сопливая! – зашипел Ленька. – Можешь оставаться, а я один сбегу!

- Но ведь Мишка и Венька пробовали…

- Значит, хреново пробовали. Они в городе бежать пытались, а мы слиняем отсюда. И не в Москву. Там нас найдут. Поедем в твое село. Тут совсем рядом поезда ходят. Сядем на какой-нибудь, и ищи нас.

- Но как мы сбежим отсюда? – не понимал Алеша.

- Я придумаю, - отозвался Ленька, снимая очки и закрывая глаза.

Спустя некоторое время они совершали свой обычный маршрут по «хорошовке». Внезапно Ленька сказал:

- Сейчас ты покатишь сам, а я сгоняю куплю кое-что. И не зевай, а то нас за недостачу ужина лишат, - он быстро ринулся между машинами, не дожидаясь ответа.

Алеша стал крутить колеса. Им овладевал близкий к паническому страх: что если Ленька решил бросить его? Бежать один? Он готов был уже сбежать сам, когда между вяло ползущих, гудящих и отравляющих воздух выхлопами машин замелькала фигура Леньки. Через минуту он уже снова катил кресло.

- Ты куда гонял? Пожрать купил? – спросил Алеша с деланным безразличием.

- Сегодня мы поголодаем, - отозвался Ленька. – Я купил кое-что получше! – с этими словами он показал блестящий складной нож.

- Как ты собираешься пронести его? – пожал плечами Алеша, памятуя, что по возвращении рабов всегда подвергали обыску.

- Это уж я соображу, - прищурил глаз Ленька. – Ты лучше готовься к своему делу. Ты у нас артист, у тебя это должно получиться…

- Ты о чем?

- А, вот, слушай… - и Ленька начал излагать план очередного побега, и снова Алеша чувствовал себя перед ним круглым болваном, дивясь тому, как много успел заметить, запомнить и обдумать товарищ, и как слеп и глуп был он сам. Ему казалось в этот момент, что Ленька умудрился бы сбежать даже из каменной крепости…

Вечером лил проливной дождь, начавшийся еще днем и сильно обрадовавший Леньку.

Едва оказавшись в «конуре», он проворно снял с себя куртку, спустил штаны и вытащил свой драгоценный нож – все-таки он пронес его! Одевшись вновь, Ленька вытянулся на тюфяке, вздохнул:

- Курить охота, блин… На сигареты денег не осталось…

Снаружи послышались неуверенные шаги. Под дождем ходил, трясясь и крючась, Мишка. Вчера он «проштрафился» и его «наказали» - не дали «дозы», и теперь его «ломало». Ленька слышал утром, как ругалась на него Аделла. Он еще прежде заметил, что, не получив «дозы», Мишка становится совершенно невменяемым и смекнул, что сегодня он будет таким, «как надо». Заслышав Мишкин бубнеж и шаги, Ленька шепнул:

- Давай!

Алеша подошел к двери и позвал:

- Мих! Мих! Пойди сюда!

Мишка подошел, дергаясь всем телом:

- Чего?..

- Что, Миха, остался ты сегодня без «дозы»? Ай-ай-ай!

- Отлезь, шпенденыш!

- Мих, погоди! А тебе очень надо?

- А тебе что?!

- Да мы тут в городе надыбыли… - это, разумеется, была не просто ложь, а бред, но, так как Мишка был как раз в бреду, то стрела угодила в цель.

- Врешь… - выдох за дверью.

- Не вру! Вон, и Ленька подтвердит!

Ленька с готовностью подтвердил.

- Вот, думали, с тобой поделиться… А то ведь фигово тебе.

- Давай!

- А как же я дам? Ты там, а я здесь. Заходи! Кайф вместе словим!

- Да меня Ахад кончит тогда… - проблески разума у Мишки еще не угасли окончательно.

- Как хочешь, - хмыкнул Алеша. – Мы тогда без тебя…

- Погоди! Я сейчас…

Нет, ему было уже слишком плохо, чтобы хоть что-то соображать. Сказали бы ему прыгнуть за «дозой» с крыши – и он бы прыгнул… По наущению Леньки Алеша сыграл на его болезни. Хорошо ли это было, учитывая то, что Мишку за побег рабов непременно «накажут»? Конечно, нет. Но другого выхода не было. По закону джунглей, прав – выживший…

Засов отодвинулся, дверь открылась, Мишка вошел. Ленька прыгнул на него из темноты и сшиб с ног, Алеша засунул ему в рот кляп… Скрутили Мишке руки найденным в углу куском проволоки, выскользнули из «конуры» и заперли дверь.

Накануне «хозяева» начали ремонтировать крышу какой-то хозпостройки, для чего возле нее была поставлена длинная лестница. Рванули к ней и передвинули ее к забору. Дождь и ветер были верными сообщниками в этом побеге!

И все-таки он едва не сорвался в последний момент. Из темноты вдруг вынырнул Ахад, шипя матерную ругань в адрес беглецов. Сердце Алеши упало: это был конец. Он посмотрел на товарища и вздрогнул: лицо его изменилось, а во взгляде явилась ледяная решимость пойти на все… Когда Ахад подошел и уже протянул руки, чтобы схватить их, как нашкодивших щенков, Ленька выхватил нож, стремительно блеснувший в темноте, и ударил им Ахада. Цыган завыл и повалился на землю. Ленька рванул вверх по лестнице, Алеша ринулся за ним. Взобравшись на высокую, выше двух метров стену, они прыгнули вниз и побежали.

Алеша боялся обернуться. Ему казалось, что весь табор гонится за ними… Внезапно Ленька споткнулся и упал.

- Твою мать… - простонал он. – Ногу свернул…

Алеша опустился рядом с ним. Дождь не ослабевал ни на секунду. Друзья вымокли насквозь, было тяжело дышать. Но погони не было…

- Слушай, «Кутузов», а ты ведь его замочил… - дрожащим голосом вымолвил Алеша.

- А что я должен был делать?! – грозно посмотрел на него Ленька. – А?! Ты бы, размазня, поднял лапы, и позволил посадить себя «на цепь»! А я не хочу! Я жить хочу, понял?! И, если для этого нужно будет зарезать, то я зарежу!

Он вдруг закрыл лицо руками и зарыдал. Алеша понял, что ему самому очень страшно от того, что он сделал, но не мог найти слов, чтобы успокоить его. Где-то уже совсем недалеко послышался шум приближающегося поезда. Ленька вскинул голову:

- Блин, что ж мы сидим-то?! Помоги мне встать!

Алеша протянул ему руку. Ленька с трудом поднялся, стиснув зубы от боли:

- Пошли!

И они пошли… Под проливным дождем, смешивающимся с первым снегом, пронизываемые ледяным ветром, по грязи, уставшие, напуганные, едва переставляющие ноги… Ленька сильно хромал и шепотом ругался.

Но, вот, показались огни. Это была станция! А у платформы стояла электричка!

- Что ты еле плетешься?! – рассердился Ленька, хотя «плелся» именно он, а Алеша из-за него замедлял шаг. – Давай скорее, пока поезд не ушел!

Он захромал быстрее. Алеша вскарабкался на платформу и, удостоверившись, что на ней нет ни души, втащил следом Леньку, после чего вместе они проскользнули в последний вагон. Минут через пять поезд тронулся.

Колеса быстро стучали по рельсам. Беглецы жались друг к другу в тщетных попытках согреться. Кроме них в вагоне был только какой-то сильно подпивший мужик, спящий в углу. Зуб не попадал на зуб. Господи, и зачем только сбежали из «усадьбы»?! – мелькала в который раз мысль. Да, там били, там никому были не нужны, там было тяжело, холодно и несыто, но что же получили взамен? Свободу! Да будь она проклята, такая свобода! Вольные люди! Куда хотим, туда идем! Никто нам не указ! А куда мы хотим?.. В тот момент Алеша хотел лишь одного – наконец, увидеть бабушку. Оказаться дома. И ведь давно мог бы уже быть там, если бы не Ленькины завидущие глаза… А что теперь? Еще неизвестно, куда идет этот поезд. А передряги последнего времени отняли последние силы. Алеша едва сдерживался, чтобы не расплакаться.

Между тем, в вагон вошли двое: кондуктор и полицейский. Ленька вздрогнул, ощетинился:

- Это за нами!

Они вскочили и хотели бежать, но Ленька завыл, наступив на больную ногу, замешкался, и кондуктор схватил его за шиворот:

- Стой, разбойник малолетний!

- Леха, шухер! Уходи, я их задержу! – завопил Ленька, брыкаясь и пытаясь не пустить рванувшего за Алешей мента.

Алеша вскочил на сидение, распахнул окно и в порыве какого-то полубезумия выпрыгнул в него. Визг ветра, оглушительный грохот колес, удар – и все исчезло, потонуло в черной бездне, разверзшейся перед глазами…

Когда сознание вернулось к нему, было уже светло. Он очнулся от холода и боли. Ноги, как ни странно, были целы, а, вот, плечо болело нестерпимо. Собрав остатки сил, Алеша поднялся и шатко побрел вдоль железнодорожной насыпи. Дойти до ближайшей станции… На станциях всегда есть карты… Посмотреть и понять, где же родная Ольховатка. А тогда и ясно будет, что делать дальше…

Первый снег за ночь забелил все окрестности. Ударил крепкий мороз. «Рабья» осенняя куртенка уже не согревала Алешу, и все-таки он упорно шел вперед. Он уже не думал о попавшим в лапы ментам Леньке, о таборе и «наказании». Он не мог думать ни о чем. Просто шел, сосредоточившись на одном лишь движении вперед. Нельзя остановиться. Нельзя лечь отдохнуть. Потому что вновь уже не подняться… И тогда смерть… Смерть уже не была страшна Алеше, все чувства его словно бы замерзли. Но… как же бабушка? Он не может, не имеет права бросить ее! Ведь он клялся помогать, заботиться о ней… А вместо этого поддался уговорам Леньки, потащился в эту проклятую Москву… Постыдился, что друг сочтет его слабаком, да и не хотел разлучаться с ним. Это отклонение от простого пути в родную деревню поначалу казалось всего лишь захватывающим приключением, о котором потом можно будет вспоминать, как о чем-то героическом. Теперь уж точно будет, о чем вспоминать! Если достанет сил…

Бог, видимо, все же решил в это морозное утро умилостивиться над беглецом. На станции, до которой Алеша каким-то чудом доковылял, он обнаружил, что до Ольховатки всего лишь несколько километров! Ночью они с Ленькой сели в свой поезд, и если бы не менты…

Еще одной милостью оказалась сердобольная тетка, которая, увидев чумазого, в ссадинах, промерзшего до костей мальчонку, сжалилась и поделилась с ним бутербродом и чаем. Правда, от тетечки этой Алеша поспешно «утек», заподозрив, что следующим актом милосердия с ее стороны станет отвод его на полицейский пост. А с полицией он ни за что не желал иметь дело. Полиции он после двух месяцев рабства не верил ни на грош.

Бог, как известно, любит троицу и потому послал Алеше третью милость. На примыкавшем к станции автовокзале стояла продуктовая газель с крытым материей фургоном. Из разговора покупавшего сигареты водителя с продавщицей мальчик узнал, что товар следует в сельмаг расположенной по соседству от Ольховатки деревни. Надежда всегда обладает чудодейственным свойством возвращать начисто иссякшие силы. Как ни изнемог Алеша, как ни страдал от боли в плече и все сильнее донимавшего его кашля, а исхитрился незаметно забраться в фургон. Машина минут через десять тронулась в путь. Тряско и холодно было в ее кузове, зато можно было согреться и подкрепить силы едой. Ну, не обеднеет же сельмаг от съеденного сыра, вафель, печенья?..

До деревни Алеша не поехал. Когда газель остановилась на светофоре, он прочел на указателе название родной Ольховатки, и незаметно выскользнул из кузова. Тяжелый путь походил к концу. Вот там, за рекой уже Ольховатка! Родной дом! Бабушка! От этой мысли хотелось смеяться и плакать. Искать моста сил уже не было, и Алеша решил идти прямо по льду, казавшемуся крепко ставшим. В конце концов, он же легок совсем, уж его-то точно этот наст выдержать должен!

Алеша осторожно шел по льду, с замиранием сердца вглядываясь в очертания деревни, силуэты побелевших крыш, клубы приветного дыма… Еще чуть-чуть, и бабушка обнимет его, и он окажется в согретом печным теплом доме, в мягкой постели… И уже никто-никто тогда не разлучит его с бабушкой, и уже…

От раздавшегося треска екнуло в ужасе сердца. Алеша не успел ни о чем подумать, как оказался в ледяной воде. Он не мог даже барахтаться, не позволяло сломанное или вывихнутое плечо…

- Помогите! – в последнем отчаянии крикнул беглец. – Ба-буш-ка!!!

Ледяная вода сомкнулась над головой. Конец! Конец! В двух шагах от дома – конец! Он рванулся всем телом, вынырнул к тусклому солнечному свету и уже безнадежно пошел ко дну, не имея больше сил сопротивляться. В этот миг чья-то рука с силой схватила его за шиворот и буквально выдернула, вышвырнула на лед, на Божий свет, в жизнь…

- Ну, здоров будь, крестник! – услышал над собой Алеша и увидел узкое бородатое лицо незнакомого человека. Это было его последнее видение в эти страшные, безумные сутки. Сознание вновь покинуло изможденное до последнего предела тело.

 

Елена Семенова