***

Бела печаль на море Белом,

как лебединые крыла,

как снег в ладони онемелой,

как полночь летняя, бела.

 

Дохнет она, и веет холод

у стен обители святой,

и воет ледяным глаголом

свинцовый ветер над водой.

 

Как сон предсмертный, сед и страшен

застывший в муке белый свет,

и в недрах исполинских башен

от горя избавленья нет.

 

Сплетает голос поминальный

синодика златую нить,

но этой вековой печали

и в двести лет не отмолить.

 

Ни долгий пост, ни даже постриг

не искупят и не спасут —

лишь крестный путь, великий подвиг,

и смертный час, и Божий суд.

 

***

Грибы да ягоды красуются в лесу —

бери, да радуйся природе незлобивой,

а как устанешь, посмотри на гладь залива,

и далеко, на дождевую полосу —

гляди, она сереет северной печалью,

и сквозь ее угрюмость льется тихий свет,

а вот и острова далекий силуэт

встает, полуразмытый, над озерной сталью;

вот-вот он скроется за пеленой дождя,

и вскоре зримое пространство сократится,

как том воспоминаний — до одной страницы,

как прожитая жизнь, прощаясь, уходя…

 

Но ты почти окончил свой седьмой десяток,

уже допил вино, сцедил его осадок,

вздохнул и улыбнулся, подводя итог.

А тем, кто здесь почил, и пригубить не дали,

и капельки их жизней ягодами стали,

и перечислить их способен только Бог.

 

***

Людское горе землю убелило,

укутывая саваном снегов

неведомые никому могилы

без холмиков и номерков.

 

Плывут над ними облака и годы,

шумит далече штормовой прибой —

смиренная и строгая природа

хранит их сумрачный покой.

 

И плачет небо, серое как пепел.

и чайки кличут, по ветру скользя,

и колкий снег слепит и жжет как слепень,

и скрыться от него нельзя.

 

***

Словно море ожившее,

на свирепом ветру холодея,

стонут призраки бывшего,

ни на что не надеясь.

 

Небо дышит забвением,

камень сыплется прахом,

и усталое зрение

омрачается страхом.

 

Но из омута полночи

зорьку ты прозреваешь —

светом полная солнечным,

вот она как живая,

 

льется теплым дыханием

и слезою надмирной

на посмертное знание,

на кресты у Секирной.

 

И приходит прощение,

и склоняются смертные тени,

и невольным движением

опускаешься на колени.

 

***

Перламутровым блеском на сером песке

рассыпаются створки мидий,

словно гласные в легкой упругой строке

и в парче — золотые нити.

 

Колыхнется волна, и новый узор

под водой мозаично блещет,

словно длится обыденный разговор

о какой-нибудь будничной вещи.

 

Но слова непокорно звучат серебром

и рифмуются тайной темной,

и от мысленных молний рождается гром,

и рыдает над миром огромным…

 

Мы легко забываем чужие грехи,

а своих мы и вовсе не помним,

и хороним в курганах словесной трухи,

словно нищих, безвестных, бездомных.

 

И во сне вековечном валунные лбы

мхом и хвоей морщины скрывают,

и смиренные заводи Долгой Губы

перламутровой крошкой играют.

 

***

Пока есть силы разводить цветы,

пока нетронут остров красоты,

где мирно дремлют солнечные сосны,

все выдержишь, все одолеешь ты —

и яд бесовский, и людскую косность.

 

И пусть зима повеет с высоты,
и почернеют алые кусты —

чистейшие снега укроют остров,

в морозном свете расцветут кресты,

и в мире станет солнечно и просто.

 

***

Моря тихого разлив,

неба светлого просторы,

ветра легкого мотив,

листьев ласковых узоры,

ягод сладкое вино,

сосен стройные колонны —

все открыто, все дано

приходящему с поклоном.

 

Все как будто детский сон

приласкать тебя готово;

колокольный перезвон

пробуждает к жизни слово;

просыпаюсь и дышу

мукой неисповедимой,

и прощения прошу

за себя и за родимых.

 

***

Ты можешь, бес, лишить меня всего —

красы морей и гор, лесного шума,

рассветной радости, вечерней думы,

полей июльских, сретенских снегов.

Ты можешь оборвать мои труды,

стереть с лица Земли мои следы,

пролить мое вино в песок и глину,

ты в силах сердце мне оледенить,

и жизни этой перерезать нить,

за смерть мою стаканчик опрокинув!

 

Ты можешь, бес, пытать и унижать,

заставить и отречься, и признаться,

и убедить, что трижды три — пятнадцать,

и рот заткнуть, и не давать дышать.

Но можешь ли ты время повернуть,

и сделать, чтобы я прошел свой путь

бессовестно, бесчувственно, бесплодно?

Но можешь ли без ужасов и боли

добиться, чтобы собственную волю

признал бы я ничтожной и негодной?

 

Все, что я совершил, все, что я смог

любить и знать, не ведая порока,

случилось потому, что от истока

в моей душе тебе противник — Бог!

Пошли поветрие, потоп, войну,

и я сгорю, истлею, утону,

но Он возьмет души моей частицу,

и скажет — просыпайся, мой Адам,

заря горит, и отворился храм,

и все слабей мерцание денницы.

 

***

У самого светлого моря,

на самом краю земли,

наслушаешься историй

о самом пепельном горе,

которое не отвели

ни просьбы, ни плач, ни молитвы,

и время стирает следы,

и, словно могильные плиты,

спят беломорские льды.

 

Дикого камня тяжесть

с нежностью камнеломок,

башен суровая стража

и ощущение дома,

древнего и родного,

незыблемого как щит —

наше святое слово

в нем не смолкая звучит.

 

Но мало кто его слышит

в сумятице и суете,

а путь все труднее и выше,

и терпишь, и ждешь вестей

о милости, об искуплении,

о памяти, что не горит,

и не подвержена тлению,

и о грядущем спасении,

рдеющем из-за горы.

 

Никита Брагин,

поэт, публицист

(г. Москва)