Созвездие белого шиповника

 

Успеть бы надышаться красотой,

Не прятать душу в сумрачные латы.

Шиповник над гранитною плитой

(мы лишь за гранью тверды и крылаты)

Душистые роняет лепестки,

И вот уже не видно полустертых

Ни букв, ни цифр. А мысли так легки,

Что не тревожат ни живых, ни мертвых.

И я не знаю, с кем осталась тут,

Но знаю верно: только в правде сила.

Меня в созвездье том не упрекнут

За то, что так безудержно любила

Не только лишь березку за окном,

Реки изгиб, смородину на блюде…

Ведь Родина – один наш, общий дом,

И в нем всегда всего важнее - люди.

И если в них любой летит снаряд,

То мне он точно в сердце попадает.

Не отмотать тяжелых лет назад,

Все меньше на Земле родная стая.

И эту боль, и трещину внутри

Не зашептать и не избыть вовеки.

...Шиповник ни о чем не говорит.

Он лепестки смыкает, будто веки,

В закатном свете. Легким ветерком

Бутоны золотой ласкает вечер.

Не плачьте о беспамятстве людском

И за живых – зажгите молча свечи.

 

Душа

 

Внесистемно, вольно, не спеша,

Растопив слезами сердца лед,

До сих пор крылатая душа

Над Землей летает и поет,

 

Не ища признанья от людей,

Веря тем, кто искренность сберег.

У нее в ладонях – звон дождей,

И цветы растут меж пальцев ног.

 

Нет пределов ей и нет границ,

А вот власти алчной – не дано.

У кормушки – разве что для птиц

Рассыпает спелое зерно.

 

То бежит босою по снегам,

То смеется с горней высоты.

Для нее весь мир – как Божий храм,

Оттого, что помыслы чисты.

 

Письма белые

 

Оттепель. Почки набухли, смелые,

Тянется к небу сквозь лед росток.

Мне бы писать тебе письма белые,

Чтобы все красное - между строк.

 

Чтобы сирень расцвела душистая,

Нежностью в окна струясь квартир.

Чтобы вернулось родное, чистое,

Самое важное слово «мир».

 

В снах заблудившись большого города,

Тихую песню всю ночь пою.

Как же мне важно средь тьмы и холода

Добрую душу сберечь твою.

 

Волхов блестит под ногами

 

Волхов блестит под ногами,

Песню протяжно пою.

Мир пеленает снегами

Белую крепость мою.

 

Небо объятья раскрыло,

Хлад прогоняя и дым,

Ратям своим белокрылым,

Детям крылатым своим.

 

Эхом, виденьями, снами

Предки доносят свой зов.

Были века между нами,

Ныне – лишь пара шагов.

 

Год не кончается тризна,

Тянется песня, как нить…

Помни, мы здесь - ради жизни,

Чтобы дышать и творить.

 

Не найти ни покоя, ни воли

 

Не найти ни покоя, ни воли,

Не вернуть разоренный уют.

Только ветры гудят в чистом поле,

Поминальные песни поют.

 

Над грядой обреченного стана

Черной тучей кружит воронье,

Там зияет раскрытая рана,

И вся сила уходит в нее.

 

Души нам поднимают на дыбу

Под снарядов пугающий вой.

Как же скинуть проклятую глыбу,

Что родник перекрыла живой?

 

Сердце бьется все реже и тише,

Задыхаясь от мертвой воды.

Может, Бог его все же услышит

И наш мир оградит от беды.

 

Феникс

 

А песня сорвалась и в зареве огненном тает...

Не всякий боян в эту пору продолжит свой сказ.

Так Феникс, сгорая, все пеплом вокруг устилает,

И долго в дыму не раскрыть запорошенных глаз.

И долго еще опаленные ноют ладони,

И гнев омывает волной, поселившись в крови,

Уставшее сердце. Он гонит по венам, и гонит

Отравленный морок, горящие иглы свои.

 

Встань, русская дочь, от тоски потерявшая голос,

В весеннюю ночь, в ранний час пробужденья Земли.

Смотри! Там, где надвое небо для нас раскололось,

И павшие витязи в мокрую почву вросли,

Однажды рассеется тьма. Снова белые птицы

Построят гнездо – пополнять поредевший наш род.

И сердце – как Феникс. Очистится и возродится.

И ввысь унесет нас, подальше от прежних невзгод.

 

Руки

 

Все меняется быстро. Все громче ушедших речь

Слышу в шорохе трав. И сегодня – не до игры.

Жаль, что поздно приходит желание уберечь,

А по юности мы безрассудны и так храбры -

 

Дела нет до несчастий чужих и чужих атак,

«На слабо» можно в русской рулетке взвести курок.

Но сегодня сжимается сердце, а не кулак.

Видно, новый какой-то настал, заповедный срок.

 

И куда приведет нас в финале тропинки нить,

Мне не ведомо больше, и ты меня не зови.

Я умею стрелять, а хотела б уметь лечить.

Эти руки – не для убийства, а для любви.

 

Старые сапоги

 

Такое время, что не до стихов,

И голова для мыслей – как темница.

С ночной зари до первых петухов

Сплошной кошмар, и он, увы, не снится -

 

Он душит, достает до древних ран,

То бередит, что многие забыли.

Издалека, как бедный Оби Ван,

Я чувствую все колебанья в Силе.

 

Как больно! Затихают голоса,

И смертный хлад ветра несут оттуда.

И мы уже не верим в чудеса,

Но до сих пор надеемся на Чудо,

 

Что скинем ненавистный этот гнет,

Приправленное кривдой вероломство.

Но лишь доносчик, словно пулемет,

Строчит по судьбам с дьявольским упорством –

 

Упоротостью труса и глупца

(их стало больше в сотни крат, не втрое).

Эпоха, что рождает подлеца,

Родит ли бескорыстного героя?

 

Родит, я верю. Хоть один росток

Поднимется опять сквозь толщу пепла.

Его всю жизнь лелею между строк,

Хотя душа от слез уже ослепла.

 

Залит свинцом и кровью Дружбы храм,

Невосполнимы горькие утраты.

Но всех судить потребно - по делам,

А цель понять легко по результату.

 

Он на виду, он ясен всем давно -

Кому так нужен пир огня и стали?

Свободу слова отменили, но

Свободу мыслить нам не запрещали!

 

Да, в грозный час всего подлее – страх.

Всего страшнее – с совестью расстаться.

Бреду во тьме, все в тех же сапогах.

Не научили переобуваться.

 

Заряница

 

Нежный отсвет восхода на длинных ресницах -

Разгораешься жарко, всю землю обняв.

Отчего так красны родники, Заряница,

Ты ли в бурной воде омочила рукав?

 

Ни ответа, ни вздоха, ни песен победных,

Гробовая над лесом стоит тишина.

Стала мертвой вода в родниках заповедных,

И от слез, и от крови она солона.

 

Стон раздался. Как будто душа отлетела,

Растопив песней глыбу столетнего льда.

Но водой этой мертвой срастить можно тело,

Ну а душу живит – лишь живая вода.

 

Марина Волкова,

поэт

(г. С.-Петербург)