Глава 16.

Гулко, надрывно и пугающе звучали удары рынды в ночной тьме. Рынду эту за неимением колоколов – исконных вестников и бед, и радостей – по просьбе Лекарева Валерий установил еще в пекельном 2002 году, когда выгорали от зноя страшного окрестные леса, и заволакивал все, не давая вздохнуть торфяной дым. Пожары в деревнях русских давным-давно тушить некому. Пока пожарные из райцентров доберутся, пепелище останется. А если в распутицу или зимой, так и вовсе застрянут на подступах и не доберутся. Потому тогда же Лекарев впервые выступил в роли организатора сельского населения, общими усилиями купили и установили помпу для тушения пожаров – слава Богу, в воде у стоящей на реке Ольховатки недостатка не было. Позже Санька купил и вторую помпу. Но все годы обходила беда стороной деревню. Удивительно даже: в сельской местности редкий год случается, чтобы кто-нибудь не погорел. А в эту ночь…

Первой заплакала новорожденная Танюшка. Юля, с нею за день намаявшаяся, не тотчас проснулась, а, вот, Санька сразу подхватился. Поспешил к дочери, стремясь дать жене поспать, и вдруг увидел в окно искры… Занималось пламя у коровника!

- Федька! – успел гаркнуть сыну, - бегом к деду! Поднимай мужиков! Горим! – и бросился сам тушить набирающий силу огонь. Счастье, что коровник … отделан был, не сухая древесина тебе, чтобы полыхнуть свечкой! Перво-наперво отпер ворота, за которыми тревожно мычала почуявшая беду скотина. Скорее выгнать животных в поле чистое, спасти, а уж затем за стены сражаться…

Вылетела следом Юля с младенцем на руках. Погнал ее Саня:

- В дом уходи! От тебя тут проку нет! Ребенка, ребенка береги!

Танюшку одну не бросишь, и как ни рвалась Юля на помощь мужу, а пришлось послушаться. Дожидаться подмоги. А та спешила уже. Все лекаревское семейство, да наудачу приключившийся Валерий со своим другом-журналистом. А гулкие удары рынды созывали и всех селян в помощь. Федька колотил в нее изо всех сил.

Юля сразу ребенка свекрови отдала и присоединилась к тушению пожара. Распоряжался всем Валерий, спокойный и рассудительный, как на корабле во время шторма. Таким и подобает быть настоящему капитану! Проворно вытащили славного «Огнеборца» - мотопомпу, своего часа ждавшую, развернули шланги. Ну, выручай, родимый! Пожарных хотя и вызвала Юля сразу, а покуда дождешься их, аккурат без крыши над головой останешься!

- Никол! За скотиной пригляди! Разбежится с перепугу! Или на поле понесет нелегкая!

Скотина, впрочем, разбегаться не спешила, напротив, жалась, жалобно мыча. А, вот, на поле легко занести могло перепуганных животных – и тогда прощая урожай! Тут как раз Сеня-пастух с другими мужиками на выручку прибежал. Ему и поручили коров с телятами к реке на луг отогнать, от огня подальше.

- С чего занялось? Неужто замыкание? – взволнованно спрашивал отец. Он вместе с другими сельчанами, вооружившись, огнетушителями, граблями, баграми и прочим инвентарем занимал оборонительную позицию, отбивая атаки раздуваемого ветром огня на другие постройки фермы.

- Черта-с-два это замыкание… - послышался из темноты голос московского журналиста.

Журналист – всегда журналист. Пожарного из него не вышло бы, а, вот, оперативный работник… Покуда мужики сражались с огненной стихией, Юрий Викторович успел обойти горящий коровник и обнаружить пустую канистру из-под бензина.

- Привет вам от мусорщиков, - заключил он.

- Значит, всерьез за нас взяться решили! Выжать нас с нашей земли!

- Смотрите, смотрите, там тоже горит! – раздался вдруг вскрик Юли.

И впрямь, заплясало пламя на другом конце деревни!..

- Валерка, бери вторую помпу и туда! Здесь уж мы сами отобьемся! – крикнул Санька капитану, и тот согласно кивнул.

А рында все била и била, отчаянно и грозно одновременно. Бил в нее уже не Федька, а Глеб Великанов. Лекарев же младший рванул ко второму пожару – он еще не видел, но угадал, что горит дом его подруги Марьяши, старая избенка, одна из самых бедных в Ольховатке. Не ошибся парень. Еще издали заслышал он вой и причитания Марьяшиной матери, тетки Настасьи и рыкающие матюги дядьки Андрона. Оба они, как водится, спали пьяным сном, да, вот, разбудила их рында… И вовремя! Уже охвачена была огнем изба. Еще бы чуть-чуть – и шабаш, угорели бы оба!

А Марьяша сама?..

- А … ее знает, где эту шалаву носит!.. – выразилась мать о дочери.

Испугался Федька. А что если спала крепко? Не услышала? В доме осталась?.. С треском обрушилась в этот миг крыша его, и только тут заметил парень, что не одна эта изба горит, но полыхает и заброшенный дом рядом с нею, и уже перекинулось пламя на третью… Здесь, на улочке этой домишки сплошь ветхие были, деревянные. Что хворост – спичку поднеси и полыхнет – не потушишь.

- Все, что нажили! Все, что нажили! – выла отчаянно тетка Настасья, ломая руки.

Нажитого, впрочем, у них с Андроном ничего не было. Все, что можно, давно пропили они. Но даже у нищего, которому пожар не страшен, найдется какое-нибудь барахло, а тут какой-никакой, а дом погибал на глазах несчастной бабы.

- Это все ты, сволочь! – напустилась она на мужа.

- Че я-то?!

- Нажрался и папиросу свою проклятую не потушил! Всю жизнь ты мне загубил! Лучше бы ты сдох! – истерично вопила Настасья, норовя расцарапать одутловатое, небритое лицо дядьки Андрона.

- Заткнись, тварь! Небось сама плиту не выключила! Сколько раз тебе, заразе, говорил?!

Федька не стал дольше слушать матерную брань двух обезумевших от вечного пьянства и свалившегося на них горя людей, а припустился к дому тети Зои. Он знал, что Марьяша в последнее время иногда ночевала в мастерской тети Арины, спасаясь от вечных родительских скандалов и затрещин матери.

Парень не проделал и половины пути, как столкнулся со своей подругой. Она бежала к своему дому, а за ней следовала Арина, ее городская подруга, мать Киры из Шира, и дядя Георгий…

- Живые?.. – выдохнула Марьяша, увидев Федьку и поняв, что бежит он от ее дома.

Он кивнул.

Дядя Георгий перекрестился:

- Слава Богу!

А Марьяша ничего не сказала. Федька заметил свежий синяк на ее личике. Значит, и тут угадал он. С вечера она вновь поссорилась со своими, и тетка Настасья, как обычно, распустила руки. И Марьяша сбежала от побоев к Арине… Вдруг девочка расплакалась.

- Ты чего? – стал утешать ее Федька. – Живые ж… Нормально все…

- Да пропади они пропадом!.. – вдруг пронзительно взвизгнула Марьяша. – А пальто мое, сапожки, книжки… И бабушкина шкатулка… И… и…

Девочка недоговорила, захлебываясь рыданиями, но Федька догадался, что ревет она не только по своим немногочисленным пожиткам, но и по «заначке», которую прилежно прятала от родителей. Теперь у нее не осталось ничего.

- Полно, Маруся, - тетя Жанна, плавная, похожая на большую, сильную, пушистую кошку, подошла и крепко обняла маленькую погорелицу за плечи. – Скинемся, купим тебе и пальто, и сапожки, и весь гардероб.

- Зачем? Скидываться будем на что-то более существенное, - возразил дядя Георгий. – А гардероб моя Анна Матвеевна сама сошьет – лучше любого бутика будет!

Только тетя Арина не проронила ни слова, напряженно вглядываясь в темноту. С другого конца деревни люди бежали тушить второй пожар…

- Марьяша, возвращайся к нам и успокойся. Главное, что все живы, - наконец, сказала она. – Жанна, ты тоже иди, успокой всех…

- А ты?

- А я пока останусь…

Тетя Жанна посмотрела на приближающихся огнеборцев во главе с дядей Валерием и московским журналистом, как-то многозначительно закивала и неожиданно скомандовала Федьке:

- Ты давай тоже с нами, пойдем!

- Я здесь останусь! Это же я всех разбудил! – возмутился парень.

Тетя Жанна нагнулась к его уху, объяснила тихо:

- Разбудил – молодец, герой. Свою миссию ты выполнил на все сто. А теперь помоги своей подруге. Видишь, плохо ей? Женщине в такие моменты очень важно чувствовать опору, мужское плечо… Понимаешь? Ты же мужчина или нет?

Конечно же, Федька – мужчина! Еще какой! Как и все Лекаревы! И если надо Марьяше плечо подставить, что ж, он готов. В самом деле, кому как не ему… Раз у нее родители такие… Забубенные, как баба Сима говорит… Он бы лучше, конечно, на пожар побежал, а то все как-то без него выходит. Мужики и бабы, вон, с баграми, с вилами, с ведрами, в копоти все… А он только в рынду звонил… Невелик подвиг! Но, раз надо, так надо…

- Пойдем, Марьяша. Ну, чего ты? Книжки мои пока возьмешь. Или в библиотеке. И вообще поживешь пока у нас. У нас места много. Мы сами чуть не сгорели сегодня. Все хорошо будет, правда!

От этих слов девочка стала понемногу успокаиваться, и вместе с тетей Жанной и дядей Георгием они отправились к дому тети Зои. А за их спинами уже разворачивалась битва за соседние с горящими дома. Громко звучал командный, хотя уже немного сорванный голос дяди Валерия. Спешно налаживали помпу, заправляли водой, разматывали шланг…

- Скорее! Скорее! Сейчас Никитичны изба займется!

Это – рубеж обороны. Избу старухи Никитичны надо отстоять! Иначе огонь дальше пойдет – вся улица выгорит!

Лишь один человек не ринулся в единоборство с пламенем – Юрий. Он медленно пошел вниз по улице, вороша багром траву, вглядываясь напряженно в каждую кочку.

- Думаешь, поджог? – спросила Арина, тенью последовавшая за ним.

- Не думаю, а знаю, - откликнулся Юрий. – Я у лекаревской фермы канистру нашел. А что ты думала, Аринушка? Вы будете по инстанциям обращения писать, палаточные лагери на месте строительства разбивать, мешать солидным людям солидные бабки зарабатывать, а они с вами по правилам конституции и уголовного кодекса играть будут?

Палаточный лагерь разбили ровно неделю назад, когда узнали, что к месту предполагаемого строительства полигона уже движется техника. Собрались там не только ольховчане, но и жители других деревень, и горожане подъехали, и из других областей активисты-волонтеры, переживающие за экологию, и даже пара рок-музыкантов. График составили, кто в какие дни в лагере дежурит. От каждой деревни по несколько человек (в каких набиралось, конечно, иные уже так обезлюдили, что и трех калек не наберешь). Поскольку пора стояла летняя, то изрядно выручили дачники – их в отпуска много понаехало, и уж конечно, не хотели они, чтобы место их отдыха в свалку обратилось. Постоянный контингент должен был дежурить на линии обороны безотлучно. А в случае «активизации боевых действий со стороны противника» вызывать подмогу. Сразу же и митинг там провели, и резолюцию составили, и разослали ее во все инстанции. Юрий репортаж снял для своего ютуб-канала. Рейтинги были неплохи, и даже фрагменты этого репортажа в местных новостях показали. В центральные СМИ, впрочем, пробиться пока не удалось.

Когда колонна строительной техники подошла к месту строительства, то обнаружила там палаточный лагерь, обнесенный забором, и несколько десятков решительно настроенных активистов. На переговоры вышли Лекарев-старший, Валерий и едва оправившаяся после родов Юля, единственный юрист, которой в эти месяцы пришлось весьма основательно вернуться к своей профессии. Захватчики выставили представителя компании-застройщика и грозных, экипированных, словно для военных действий, «чоповцев».

- Это беззаконие! – возмутился застройщик. – Мы вызовем полицию, и вас к чертям разгонят! И посадят!

- Это вы нарушаете закон, - спокойно возразила маленькая, рыженькая Юля. – Строительство нарушает… - тут стала она по памяти перечислять все пункты разных кодексов, нормативных актов и постановлений, которые нарушил проект мусорного полигона. – Нами направлены заявления в Следственный комитет и Прокуратуру… Проведена независимая экологическая экспертиза… Пока проводится проверка, вы не имеете права начинать ваше строительство.

- Вы всерьез думаете, что вы сможете нас остановить? – этот вопрос был задан тоном катка, который абсолютно уверен, что может беспрепятственно раскатать все, что окажется у него на пути.

- Не просто думаем, а остановим, - ответил Лекарев.

Начальник «чоповцев» недобро усмехнулся:

- Дед, ну, зачем же так? Ведь вы же не сможете здесь вечно стоять.

- Почему же не сможем, внучек?

- А потому что жизнь-то - она не вечная, - прозвучал многозначительный ответ.

С той поры минуло две недели… И вот…

- Как страшно все, - покачала головой Арина. – Сперва Алеша пропал… Теперь эти пожары…

- Найдем мы твоего Алешу, - обнадежил Юрий. – Я его фотографию везде, где мог разместил, полиция ищет…

- Чего она там ищет! – махнула рукой Арина. – Она бандитов-то не слишком ищут, а тут сироты детдомовские. Пропали и пропали… Кому какое дело! – и как-то надломившись, сникнув, прибавила: - Это я виновата. Не приехала к нему в тот раз… И вообще… Права Лара, детей любить надо, детям любовь нужна. А я… А я кажется всю любовь, какая была во мне, на тебя истратила. Прочим лишь какие-то крохи остались… А дети чувствуют, когда их не любят, и им от этого очень больно. Это вообще очень больно, когда тебя не любят. Но дети особенно остро это чувствуют.

Юрий резко остановился, положил свои большие руки на хрупкие Аринины плечи, вгляделся в ее лицо и спросил с волнением:

- Скажи, неужели у тебя за все эти годы… никого не было?

Арина освободилась из его рук, рассмеялась болезненно:

- Да, свет мой, более подходящего времени и места для этого вопроса ты точно найти не мог…

Юрий смутился. Догорали все же побежденные огнеборцами пожары, напитавшие воздух едким дымом. Занимался в горькой пелене смога рассвет обещающего быть тяжелым дня. Оплакивали утраченное жилище и скарб погорельцы. Где-то скитался маленький мальчик, доведенный до отчаяния людским равнодушием. А здесь, рядом, умирала его бабушка, которой никто так и не сказал о побеге внука… Действительно, самое время для разговоров о личном. Но как-то само вырвалось, не мог не спросить после слов ее, что она всю свою любовь на него истратила.

Арина вздохнула, провела ладонью по его щеке, как бывало прежде, и, неотрывно глядя на него, тихо сказала:

- Я же всегда говорила тебе, что ты для меня единственный. Другого не было, нет и не будет. А я никогда и ничего не говорила тебе просто для красивых слов. Все было чистой правдой. Неприлично голой, я бы даже сказала.

Юрий порывисто привлек ее к себе. Она не сопротивлялась, но и не откликалась с жаром, как бывало прежде. Как береза надломленная, поникшая… Им, выходит, надломленная? Мучительно заныло сердце. Сколько лет зазря упущено! Все эти годы она любила его, ждала его, а он не понял, не пришел сам, не позвал…

- Прости меня, милая моя… Я очень виноват…

Ее губы… Какими холодными они стали… Это только в нынешнее утро – от волнений и усталости? Или уже навсегда остыли они и не способны дарить тех поцелуев, что в таком обилии дарили когда-то?

- Ты ни в чем не виноват. Не был и не будешь.

И снова эта надломленность, безнадежная… Но, может быть, не поздно еще вернуть все? Растопить тонкий лед, затянувший ее душу? Разбудить? Возвратить прежнюю Арину? Ведь она и теперь любит его! В этом он не может ошибаться!

- Послушай, ты говорила тогда, что поехала бы за мной и на северный полюс.

- Поехала бы. И на южный тоже…

- А сейчас? – с лихорадочным жаром спросил Юрий.

- Что – сейчас?

- Давай уедем вместе! Вдвоем! Куда угодно! Догоним, наверстаем потерянное время! Ты готова уехать со мной сейчас?

Лицо Арины нервно подернулось.

- Ты моя жизнь, - еще тише отозвалась она. – Но уехать с тобой я не могу. Разве ты не понимаешь? Тогда у меня не было ничего и никого. А сейчас… Как я могу оставить Лару, мой дом, все?

- Прости… Я глупость сказал… Я просто не знаю, что сказать… Разучился подбирать слова! И несу всякий вздор… Прости! – Юрий развел руками. Конечно, нужно было быть совершенным эгоистом, чтобы предложить подобное. Чтобы она бросила все ради него… Который… не смог сделать того же для нее. – Я просто чувствую… Просто хочу, чтобы ты знала…

Она прервала его:

- А я просто люблю тебя.

Сказала и зашагал прочь, не ожидая ответа. Эти заветные слова она всегда говорила именно так – просто, как что-то само собою разумеющееся. И еще мучительнее захотелось крепко-крепко обнять ее, целовать, как раньше. И видеть глаза ее полными счастья. И говорить много-много красивых слов, пусть вздорных, но прекрасных… Неужели все это ушло безвозвратно и осуждено быть лишь воспоминанием?..

Юрий устремился за Ариной, подбирая красивые слова в ответ на ее обезоруживающе простое признание, однако слова эти пришлось отложить – позади, на укутанной туманом и смогом тропинке послышались чьи-то шаги. Кто-то быстро приближался к деревне… Арина, обладавшая тонким слухом, также услышала шаги и, быстро возвратившись, прижалась к Юрию: не то сама испугалась, не то его от неведомой угрозы защитить, укрыть хотела.

- Мое почтение старым знакомым!

Выдохнули оба с облегчением.

- И тебе, Сережа, не хворать…

Из тумана показалась характерная фигура Таманцева в болотных сапогах и с ружьем на плече. Однако, он был не один… Следом плелся под конвоем грозных собак связанный, изрядно потрепанный человек, весьма похожий на одного из тех гастарбайтеров, которых две недели назад застройщики привезли к месту будущего полигона, и поселили там в вагончиках-бытовках – аккурат напротив протестного лагеря.

- Вот, знакомьтесь, пироман Абдурахман, - недобро усмехнулся Сергей, останавливаясь и оборачиваясь к пленнику.

- Это что же, он здесь все подпалил? – спросил Юрий.

- Ну, не Илья же Пророк молнию пустил.

- Да ты толком-то расскажи!

- А что рассказывать? – пожал плечами Таманцев. – Когда рында забила, пошли мы с собачками к лекаревской ферме. Глядь, гнида эта крадется… Нет, мы, конечно, сразу поняли, что это просто мирный любитель ночной рыбной ловли… Правда, где-то посеявший улов и удочку… - Сергей обошел вокруг пленника, буравя его ненавидящим взглядом. – Или заблудившийся в наших лесах грибничок… Так ведь, гнида? Ты к нам в лес по грибы и ягоды пришел? И канистру с бензином захватил, чтобы костерок разводить?

Поджигатель втянул голову в плечи и смотрел под ноги.

- Ну, мы с собачками окликнули его дружелюбно…

Собаки при этих словах глухо зарычали.

- Так он такого стрекача задал, что твой олень! Канистру даже обронил…

- Я ее нашел, - сказал Юрий.

- Хвалю! Шерлок Холмс в тебе еще может проснуться! Ну, так стало быть, задал он стрекача, а собачки мои, знаете ли, страсть как не любят, когда разные ночные грибнички от них шибко удирают. Ну и порезвились маленько, развлеклись славной охотой… Вот, только говорить что-либо эта сволочь отказывается. Иностранца изображает! Дескать, по-русски ни бе, ни ме. Конечно, мы с собачками могли бы побеседовать с ним так, что он не то, что имя свое вспомнил бы, но и русские народные песни бы нам спел. Но после такой беседы шибко неловко было бы его родной полиции предъявлять. Сказала бы родная, что бывший уголовник затравил собаками мирного иностранца исключительно из гнусных ксенофобских побуждений. А мне такая чертовщина без надобности. Посему сдам я эту гниду вашим Лекаревым, и пусть уж они дальше разбираются, что с ним делать.

- А чего тут разбираться! Валить гада надо! – раздался звонкий голос Федьки.

Арина резко обернулась и увидела стоящего позади них Лекарева-младшего.

- А ты что здесь делаешь? Ты же с Марьяшей быть должен!

- Уснула она. А меня тетя Лара вас искать послала!

Таманцев подошел к мальчику, положил руку ему на голову:

- Значит, говоришь, валить гада надо?

- А то как же! Он же, сволочь, наших коров чуть не спалил и всю деревню!

- Вот! – Сергей назидательно поднял палец. – Устами младенца глаголет истина! Это у вас все – законы, обращения, письма президенту, прочим комам с горы, язвить их… А у младенца все четко: гадов надо валить! Или они нас завалят…

Возвратившись к пленнику, он скомандовал:

- Ну, шагай, гнида! А то возьму грех на душу и приведу приговор младенческий в исполнение…

Федька стрелой помчался вперед, чтобы первым доложить своим сногсшибательное известие, что Бирюк, которого всю ночь матюгали за то, что даже пожар не пришел помочь тушить, оказывается, «захватил в плен вражеского диверсанта»!

Следом неспешно, тяжело бухая сапогами, направился Таманцев. А за ним погнали его верные «собачки» пойманного поджигателя.

Юрий на мгновение удержал руку Арины:

- Сейчас уже и совсем ни к селу, ни к городу, но все же… Я тоже люблю тебя, Аринушка.

И не понадобились соцветья слов изысканных, хватило трех самых простых и вечных, в сущности не требующих никаких прикрас. Ответом ему было мягкое рукопожатие и первый раз за все время, прошедшее с их встречи в Ольховатки, потеплевший взгляд.

 

Глава 17.

Пожарные, как и полагалось им, прибыли, когда пожары были потушены. С ними и «шериф» местный со своими «бойцами». Подвели итоги: три сгоревших дома, из которых один нежилой, и серьезно пострадавший коровник. Констатировали поджог и увезли поджигателя, которого едва удалось отстоять от суда Линча. Тот так и не сказал ничего, хотя и так все ясно было. Заплатили «басмачу» да и послали огоньком строптивцев попотчевать. Правда, очевидно, что не один он на дело ходил. Не ногами же от «будущего полигона» притопал, в местности нашей к тому же ни ухом, ни рылом… Значит, привез кто-то. Привез, указал, что где, а сам, видать, ждать остался где-нибудь на трассе. А почувствовав, что «басмач» спалился, свалил по-быстрому. Эка жалость! Вот бы кого за хобот взять да тряхнуть хорошенько! Готов был Валерий руку на отсечение дать, что это был кто-нибудь из «чоповцев», чей начальник столь недвусмысленно намекнул Лекареву на невечность человеческой жизни.

- Зря гада отдали! – кипятился Николка. – Надо было допросить самим!

- С утюгом и паяльником? – невесело усмехнулся Санька, морщась от боли – при тушении пожара обжег он руки и щеку. Несильно, правда, но все одно, саднили.

- И кулаков бы хватило! – сжал мотострелок пудовые свои кулачищи.

- Верно! – воскликнул Федька. – И вообще валить таких гадов надо!

- Федя! – сплеснула руками тетя Сима. – Побойся Бога!

- А пусть они его боятся! – мальчик с досадой махнул рукой и выбежал из дома.

Лекарев, полулежавший тут же на диване с раскалывающейся от подскочившего давления головой, попенял младшему сыну:

- Ну, с этого-то огольца что взять, но ты, здоровый лоб!..

- А чего не так-то, батя?

Лекарев тяжело вздохнул, не было сил объяснять очевидное.

- Учишь ваш, учишь…

- А чего не так? – вновь требовательно повторил Николка.

- Никол, оставь отца в покое, видишь, худо ему без тебя! – напустилась на сына мать.

- Ладно, проехали… - отозвался мотострелок и ушел вслед за племянником.

- Ты бы пошел за ними, Валера, - попросила тетя Сима. – Поговорил… Они тебя уважают, послушают.

Как ни вымотался капитан Свиридов за ночь, а что ж делать! Полундра! Пошел с молодежью душеспасительные беседы вести. Думал, лишь с Николкой да Федькой поговорить по-свойски, а когда нашел их в оборудованных под шалаш зарослях черноплодки, невдалеке от церкви, то с ними уж целая компания сельских пацанов заседала. Все распаленные, шумливые – хоть теперь в бой готовые! Под Николкиным, как старшего и единственного «служивого», командованием!

- Валить надо! – горячо, вспыхивая, как огонь, повторял Федька.

- Балда, хоть и здоровый! – махнул на него рукой не по летам рассудительный Гераська, пастухов старший сын, такой же щуплый и малорослый, как его отец.

- Молчи, шкет!

- И кого же вы собрались валить, молодой человек? – осведомился Валерий, пригнувшись и входя в ребячье убежище.

- Надо бузу поднять, чтоб начальство большое сюда приехало, и уж тут!..

Вот еще одиннадцатилетний террорист! Помилуй Господи!

- Отлично придумано. А ну, как в ответ тебя убьют?

- Пускай убьют! – фыркнул Федька. – Мне все равно!

- О! В юные лет умирать не страшно! Смерть видится подвигом! Видится красивой! В твои годы, молодой человек, я рассуждал приблизительно так же.

- Ты? – удивился Николка. – Не может быть!

- Может, - чуть улыбнулся Свиридов, усаживаясь на обтянутый непромокаемой пленкой матрац. – Так вот, друзья мои, ценность жизни начинает пониматься с годами. Не юрите поперек батек в пекло. В вашей жизни будет еще очень много битв и трудов. А пока что идут битвы наши. И запомните простую истину: террором, даже по-видимому справедливым, нельзя достичь добра. История неоднократно это доказала.

- Что же в таком случае, сидеть и ждать, пока нас бульдозерами давить начнут? – запальчиво воскликнул Федька.

- Ни в коем случае. Надо бороться. Но в рамках закона.

- Да какого закона, капитан?! Где этот закон?! – буркнул Николка.

- У нас закона нет, это же все знают! – подал голос один из парней.

Беда стране, где даже мальчишки знают, что закона в ней нет…

- Школу нашу по какому закону закрывают?! По закону! Полдеревни вечно в башмаках дырявых ходит, каждую копейку считает! От законов! А всякая там как живет?! Гареев, начальник ментовской, которому вы гада с рук на руки передали, знаешь, на какой тачке катается?! Твоя в сравнении – запорожец! А другие?! Санька всю жизнь горбатился, чтоб нашу ферму поднять, а все равно каждый рубль считает, а на рынке одни черные заправляют! Насилу павильон выбили! Закон у нас, капитан, такой, что разные гады воруют и жрут в три горла, а другие, как дураки, горбатятся и еле концы с концами сводят!

- Тебе, Николаша, на митинге ораторствовать. Остынь.

- А что? В чем я не прав, капитан? Скажи! Ты по морям-океанам ходил, все знаешь!

Вправду сказать, и возразить толком нечего было. Еще несколько лет назад сетовал в ту пору еще преподававший в институте Юрий Филаретов, что некоторые его студенты приезжают в институт на дорогих иномарках, а у него, профессора, ученого, единственный транспорт – собственные ноги. Идиотское положение. И эта «неучащаяся молодежь», уверенная в том, что их богатые родители при любом раскладе обеспечат им все необходимое для жизни, включая дипломы, сидела на лекциях, позевывая, играя в навороченные мобильники и болтая. И вовсе нечем урезонить их было. Отчисления с курса не боялись они, зная, что их тронуть не дадут. Посмотрел-посмотрел на это Филаретов да и уволился. Не столько от унизительности собственного положения, сколько от нежелания ломать комедию, выпускать неуков, которым нужны были лишь «корочки», а не знания…

- Пацаны говорят, что давно уже пора с гадами по-настоящему бороться, а иначе гады нас всех задавят и Россию развалят, - заявил Федька.

Пацаны солидарно и серьезно помалкивали. Что должно творится в головах детей, которые видят на примере старших, что честный труд, ум, талант не дают перспектив, а важность имеет «лапа», что элементарные нормы права не действуют, что все кругом пронизано коррупцией? Как они представляют свою будущность? Те, кто ближе к центру, образован, имеет достаток, зачастую связывают ее не с Россией, а с другими странами, где их возможности будут должным образом востребованы и оценены. Где у них появится перспектива. Где ученый и педагог не являются синонимами нищего и неудачника.

В глубинке же дела и того хуже. Какая перспектива у молодого человека из среднестатистического провинциального городка или поселка? Работы нет, денег нет. Вокруг нищета. Какие перспективы? Да никаких. Беспросветность. А, между тем, видит он, как живут те, кто ворует, берет взятки – преступает. Видит, как приезжие из иных республик, заплатив, где надо, подминают под себя многие сферы, те же рынки… И какие выводы он делает? А вот те самые. «Валить надо».

Мальчики, мальчики… Порох, готовый вспыхнуть в любую минуту – только искорку поднеси. А найдется рука и поднесет? Да еще и с намерением?..

Вспомнился проклятый девяносто третий год, в котором сам он, Свиридов, еще пацаном был, и всю ту неразбериху лишь в телевизоре наблюдал. Но, наблюдая, переживал болезненно и рвался на баррикады… Бандиты! Бандиты! – каркали тогда с экрана единственного работавшего канала. И среди прочих выходили бандитами в подлой транскрипции - шестнадцатилетние мальчишки, порывисто бросившиеся в эту очередную бойню, для которых даже в этом чудовищном времени слово «Родина» звучало призывно, которые полны были романтических стремлений и высоких мотивов. Мальчишки, которые во все времена становились первыми героями, с одной стороны, и разменными картами в недостойных играх мерзавцев – с другой. Русские мальчики, сколько их пролило свою чистую, горячую кровь за Россию за ее многострадальную историю! От Николеньки Ростова до кадетов и гимназистов, ушедших в Ледяной поход, от школяров, спешивших на фронты Великой Отечественной до возросшей к новому лихолетью поросли… Такие разные времена, а одно неистребимо – мальчишеская жажда подвига, мальчишеская упоенность борьбой за Идеал, мальчишеская, еще ничем не запятнанная искренность… И все это – прекрасное – приносилось на алтарь… Чего? Родины? Да за Родину ли грызлись там – у Верховного Совета? Мальчики сражались за Родину. Простые люди сражались за Родину. Часто очень по-разному понимая ее, но – за нее. А те, кто отдавал приказы? Они сражались за власть, за амбиции… Дрались баре, а у холопов трещали чубы.

А на новом витке за какой идеал пойдут сражаться мальчики? А ведь пойдут, пойдут! И никакие наставления не удержат их – это в глазах дюжины ребят, сгрудившихся в тесном шалаше, отчетливо читалось. Пойдут, непременно. И горячий порыв их снова используют – кто на этот раз? Какие лишенные стыда «генералы»? Счастливы были кадеты и юнкера Ледяного похода – их вели в бой люди, для которых понятия Чести и Родины были святы, люди качеств таких исключительных, что за них, в самом деле, не жаль было отдать молодой жизни. А в наше пошлое время кто распоряжается? Шулера, фигляры, свадебные генералы, провокаторы… Политики в худшем понимании этого слова. А мальчики все еще ищут подвига и идеала, жаждут борьбы и готовы умереть – за идею, за Родину, за правду… В шестнадцать лет умирать не страшно. Но – для чего? Для кого? Для того, чтобы очередные негодяи получили свою выгоду?

Не знаешь, что и лучше. Худо если сердце юноши холодно, если оно не трепещет при слове «Родина», не скорбит за наносимые ей обиды, ни рвется в бой, не стремится к идеалу. Худо, одним словом, если сердце юноши не горит. Худо, если юноша сосредоточен на себе и сильно печется о собственном благополучии, погружен в развлечения и живет праздно. Ничего нет хуже молодого самовлюбленного, трусоватого эгоиста и циника. Юноша должен гореть, должен набивать шишки, должен быть отчасти максималистом. Но как страшно подчас от этого горения! И сжимается сердце тревогой – не опалился бы слишком сильно, не сломал бы шею. Хорошо горение юных сердец, но жутко от того, кто и как им может распорядиться. На кого-то натравят? И в каких-то целях? Сердца-то чистые, хорошие, да ведь головы пустые еще. Несмышленыши. Легче легкого заморочить их! Соблазнить. Вовлечь Бог знает во что.

Высказал всем разом:

- Побеждают, мои молодые друзья, не кулаками, а головой. Не мускулами, а – постучал по голове, - мозгами. Знаете, как учат боевым искусствам? Нет? Так вот, при обучении боевым искусствам ученика вначале учат владению собой. Боевые искусства – это не махание руками и ногами, а целая философия. Если будете просто махать руками, пусть даже очень сильными, то вас побьют. А борьба – это школа. Любая борьба. Применительно к жизни – все так же. Кулаками, равно как пулями и гранатами, делу не поможешь. Нужно прежде думать, взвешивать, а лишь потом делать что-либо.

- А Федька у нас думать не любит! – хихикнул пастухов сын Гераська, заранее уворачиваясь от нелегкой руки Лекарева-младшего. – Все в мускулы ушло!

- Сам дурак! – рыкнул Федька.

Дети! Сущие дети! А туда же, воевать… Но, однако же, от разговора этого не уныние овладело Свиридовым, а наоборот: раззадорился капитан. Весь как пружина стал. И раньше так было: в самый критический момент словно из неведомых запасников энергия прибывала – один в поле он как будто и крепче становился. Как дерево на юру – бьет по нему всякая молния, кренит ветер, а оно стоит всему наперекор.

- В общем так, братцы! – прихлопнул он по коленям. – Как старший по званию, приказываю партизанские действия пока отложить. Вместо этого предлагаю вам пройти курс молодого бойца. Раз вы такие воинственные, то пора вам науку побеждать хотя бы в теории изучить.

Это предложение мальчишек не могло не вдохновить. Курс молодого бойца! Да еще под началом настоящего капитана! Морского волка!

- Сержант Лекарев, поступаете в мое распоряжение!

- Есть, капитан… - отозвался поостынувший Николка, для которого авторитет Свиридова с детства был непререкаем.

Возвратившись на ферму, осторожно заглянул Валерий к Андрею Григорьевичу:

- Дядя Андрей, ты как?

Лекарев хотя и бледен был, и голова его смоченным уксусом полотенцем обернута оставалась, смотрел уже бодрее. Приехавший Петр сделал отцу укол, и кризис начал отступать.

- Заходи, заходи, крестник! Нормально я… Завтра бегать буду. Что там огольцы наши?

- Занять их надо, дядя Андрей, а то дров наломать могут.

- В поход их увести хочешь? – сразу догадался Лекарев.

- Так точно. У меня отпуск, времени достаточно. Правда, я не хотел уезжать сейчас из Ольховатки…

- Ничего, здесь мы сами справимся. Тем более, если ты ребятню увезешь.

- Мы, как обычно, пойдем вниз по реке. Палатки, прочие навыки выживания в условиях естественной природы… И курс молодого бойца.

- Курс молодого бойца?

- Я им пообещал этот курс, чтобы воинственность их в правильное русло направить. К тому же мальчишкам такой курс никогда лишним не будет. Парень должен уметь грамотно постоять за себя.

- Согласен, - кивнул Андрей Григорьевич. – Девчат тоже возьмешь? Они, небось, рваться будут не меньше мальчишек.

- Надо взять. Во все прошлые походы они с нами ходили и плавали, что ж теперь дискриминацию устраивать?

- Кого в помощники возьмешь?

- Из мужиков Николая. Ему тоже полезно проветриться будет. Если, конечно, он вам на ферме не нужен.

- Не то, чтобы не нужен… - протянул Лекарев. – Ферму-то восстанавливать надо… Но пускай идет с тобой. Справимся…

- Вот, с женщинами проблема. Обычно Юля с нами ходила, а теперь не до того ей. Вот, размышляю, кого привлечь.

- Музыкантшу пригласи, - пожал плечами Андрей Григорьевич. – Нину. Она молодая, сильная, спортивная. Свободная! И с детьми прекрасно ладит. Ей такое путешествие только в удовольствие быть должно. А какие уж песни у костра вы петь будете – любо дорого! – Лекарев заулыбался в усы, явно довольный идеей.

Идея и Валерию по душе пришлась. Кого, в самом деле и звать-то еще в «пионер-вожатые»? Не Арину же, в самом деле! Да она и не согласилась бы никогда. А, вот, согласиться ли Нина? Почему-то этот вопрос не на шутку взволновал капитана. С усталости, должно быть… Значит, надо перед таким серьезным и ответственным разговором соснуть хотя бы часа два. А уж потом, испив кофе, умывшись, побрившись и надев свежую футболку вместо гарью пропахшей, идти на абордаж!

Сказано – сделано! Ровно три часа спустя он уже беседовал в саду с Ниной, которая пригласила его в беседку, и подала туда чай с клубничным вареньем и холодные оладышки. Сперва растерялась темноокая красавица от неожиданного предложения.

- Я ведь никогда в походы не ходила… - призналась с милой застенчивостью.

- Неужели никогда? И в детских лагерях не отдыхали?

- Что вы! У родителей даже мысли никогда не было меня куда-то одну отправить, мы всегда только вместе отдыхали.

Тут уж Свиридов смутился. Тяжело найти верный тон со столь правильной, чуждой какой-либо порчи девушкой. Отдыхала только с родителями… Ни походов… Ни компаний… Ни дать, ни взять – позапрошлый век! Только чопорной гувернантки не хватает.

- Вы умеете плавать?

- О, и очень хорошо! Я даже разряд имею! – оживилась Нина.

- Значит, вы еще и русалка, а не только Снегурочка, - улыбнулся Валерий. – Ну, так что еще нужно? Детей вы любите, они вас тоже. Воды не боитесь. Комаров, я думаю, тоже? Значит, это путешествие для вас! Сперва мы пойдем под парусами вниз по реке…

- Под парусами?

- Да, мы еще несколько лет назад с ребятами построили парусные лодки, на которых ежегодно совершаем небольшие «круизы». О, хотите я научу вас ставить парус и править такой лодкой?

- А у меня получится? – по глазам Нины было видно, что ей очень хочется постичь эту науку.

- Непременно! Я сделаю из вас отличного моряка! Морячку!

- Корсарку! – звонко рассмеялась девушка, обнажая ряд белоснежных, ровных зубов.

- Как пожелаете! На дневках я буду учить ребят боевым искусствам, а по вечерам мы будем ставить палатки и при свете костра петь хорошие песни. Знаете ли, как это прекрасно? Звездная ночь, лес, река… Костер, легкая усталость после целого дня пути и сытость после приготовленной на огне ухи из собственноручно пойманной рыбы… Задушевные разговоры, стихи, звон гитары и… песни…

Повисла пауза. Нина зачарованно слушала, представляя себе романтическую картину описываемой ночевки.

- Так вы согласны войти в нашу маленькую педагогическую группу на выезде? – прищурился Валерий, уже не сомневаясь в успехе своего предприятия.

- Если родители не будут против…

С какой все той же милой застенчивостью и наивностью это прозвучало! Нет, таких девушек теперь точно не «производят»… Ну, какая даже еще несовершеннолетняя девчонка скажет нынче – да еще мужчине – что ей нужно согласие родителей. Далеко не каждая и спросит такового. Теперь все живут по принципу: моя жизнь – как хочу, так и верчу. А тут на все нужно родительское благословение, как в патриархальные времена. С одной стороны, нравилось это Свиридову, вызывало в нем чувство умиления, а с другой и тревожило, напрягало ответственностью. Беря себе в помощницы создание столь невинное, неискушенное, неопытное, он теперь уже не только за детей отвечал, но и за эту позапрошлого века барышню, красавицу-Белоснежку. И если к ответственности за ребятню давным-давно привык Валерий, то ответственность эта была внове. Но тревожа, она и радовала его, даря прежде неведомое вдохновение.

 

Глава 18.

В детстве любая дорога кажется бесконечной, за любым поворотом – предвкушаются приключения, в любом заброшенном доме чудится тайна, которую необходимо разгадать, любая лодчонка представляется кораблем, идущим сквозь штормы к неведомым берегам… Нина всегда любила море, и когда в детстве, в Абхазии, с отцом и его друзьями катались они на катере вдоль живописных берегов, ей мечталось, что это вовсе не катер, а корабль, и на этом корабле поплывут они к далеким берегам, полным всего неведомого и чудесного. Грезился ей «Дункан», идущий по 37-й параллели в поисках капитана Гранта. А она – конечно же, милая Мери Грант, влюбленная в красавца капитана Мангла в исполнении Олега Штефанко… Этот капитан Джон Мангл был первой детской любовью Нины. Белый корабль… Белый капитанский китель… Багровый закат над экватором… Замирало и затем учащенно билось сердце, стремящееся за воображением…

«Судно», на котором шла Нина теперь, менее всего походило на корабль лорда Гленорвана. Обычная парусная лодка. Хотя не совсем обычная. Не лодка это была, а древнерусская ладья, что, впрочем, несло свою неповторимую романтику. И река с раскинувшейся по обе стороны от нее среднерусской равниной прекрасна была совсем не морской красотой, но не менее чарующей. А от юных «робертов грантов», постигающих «морское» дело, рябило в глазах и звенело в ушах. Однако… Воображение Нины не притупилось с достижением зрелых лет. И когда отряд ольховатских «юнг» останавливался на ночевку, она представляла себе, что это вовсе не берег реки, от которого рукой подать до ближайших деревень, а необитаемый остров, и весело было играть с детворой в эту «робинзонаду».

Но главное было в другом. В том, что рядом с нею был… капитан Мангл. Совсем, как грезилось в далеком детстве.

- А сейчас, мисс корсарка, мы с тобой поймаем ветер!

На «ты» они перешли на третий день путешествия, это произошло само собой. Как-то неуместно звучало «вы» в походных условиях, в подростковой команде, являвшей собой одну большую семью. Команда эта с трудом поместилась на трех ладьях. Первой правил Валерий, второй – Николка, третьей – Федька. Их двоих капитан с малолетства в «навигацком искусстве» натаскивал. И нынешний маршрут знали они, как все тропинки родной Ольховатки. Правда, река – не тропинка. Сколько раз ни плыви по ней, будет она казаться новой, неизведанной.

- Древние летописцы называли Русь страной озер и рек. И за тысячу лет до нас наши пращуры на таких же ладьях ходили теми же путями. Ходили из варяг в греки, сплавлялись к берегам Понтейского моря…

- Какого моря?

- Понтейского. Так в те времена именовалось наше Черное море.

- Вот бы и нам до него теперь сплавиться! На песочке бы погрелись, в море скупнулись бы!

- Да ты, Гарька, и на здешнем солнце мулат мулатом, а на крымском в негра превратишься!

- А что, дядя Валер, можно по нашей реке до Черного моря дойти?

- А что ты, Федя, на уроках географии и краеведения делаешь?

- Спит он на уроках! – смеется Марьяша. – Наша река впадает в Волгу, а Волга…

- Хорош скалиться, без тебя знаю! Впадает в Каспийское море…

- Ну, Каспийское так Каспийское, тоже сгодится скупнуться…

Пока мальчики грезят о морских волнах, девочки помогают Нине готовить обед. Походные трапезы – романтика особая. А Нина, искусству кулинарному обученная матерью, сразу показала себя отменным коком. Ее уха выходила наваристой и ароматной, и все едоки единодушно признавали, что ухи более вкусной есть им не доводилось. Не уступал ей и грибной суп. На дневках команда совершала «тихоохотничьи набеги» на окрестные леса и возвращалась с полными корзинами добычи. Славные грибы были в этом благодатном краю: румяные подосиновики, богатырские белые, крепенькие дубовики в аккуратных коричневых шляпках, ароматные маслята… Радостью было и искать их в темных лощинах и светлых березняках, и резать их для будущего супа (хотя иной красавец-гриб и жаль становилось!), и конечно же есть… Руки, правда, от рыбы и грибов, почернели и загрубели, да какая печаль в том? На легкости перебора гитарных струн это не сказывалось.

А какие малинники были в лесах здешних! Ягода сладкая, крупная… Вареньями, конечно, недосуг заниматься было, но уж, забравшись в малиновые заросли, от души наедались ягодами спелыми!

Решив вопросы провианта, ребята на дневках занимались «курсами юного бойца». Педагогов было двое – Валерий и ассистировавший ему Николка. Сперва Нина чуть-чуть смущалась наблюдать эти занятия. Из одежды не только на детях, но и на наставниках были одни лишь плавки. Девчата смущения не испытывали. Они и сами курсы проходили с удовольствием, парням не уступая, а если и отсиживались когда в теньке, то смотрели во все глаза, беззастенчиво обсуждая физические данные «бойцов».

- Гарька-то доходяга совсем, скелет! И ноги кривые…

- Он не доходяга, он жилистый просто.

- А ноги все равно кривые!

- Зато Пашку, гляди, как уделал!

- Да Пашка – вообще, увалень… Пельмень… Тетя Нин, вы ему половину порции давайте! Посмотрите, он же как поросенок!

- А Лекарев-то – красотун! Глянь-глянь! Грудь какая, одни мускулы! И ручищи!

- Ты про Федю?

- Дура! Про Николая, конечно!

- А по мне так капитан еще лучше! Хоть и немолодой уже, а какой мужик! Какая стать! Ни жирка лишнего. И ноги прям как у танцора, длинные, мускулистые…

Зарделась Нина и отошла котелок с супом проведать. Неловко сделалась, как представила, до чего еще дойдут девочки в своих рассуждениях о мужской красоте. А еще от того, что и сама не могла она красоты этой не отметить, не оценить и внутренне не согласиться. Современные городские мужчины все реже следили за собственным внешним видом. Даже и артисты молодые… Уж казалось бы, им-то как не следить за собой? Для них их внешний вид – часть профессии! Но, поглядишь, снимется мальчик в паре-тройке сериалов, а через несколько лет… Вот, что снова брошенный на лопатки «доходягой» Гарькой Пашка – поросенок поросенком. Кажется, современным офисным, креативным мальчикам, что в любом виде хороши они – хоть «поросятами», хоть «задохликами». Что вовсе ничего не нужно делать над собой, чтобы в глазах девушек выглядеть презентабельно. Что и так для всякой девушки они, что подарок на 8-е марта, «баунти – райское наслаждение»… Валерий – другой. Одно слово – офицер! Стать, выправка, сила… И хотелось смотреть на него, и стеснялась Нина желания этого, и чувствовала, что стоит засмотреться, как предательски рдеют щеки. Нет уж, лучше суп варить… А то, пожалуй, приметят доглядчивые девочки – на смех поднимут или за спиной шушукаться станут. Придумают, что влюбилась их преподавательница музыки в бравого капитана…

Придумают? Разве же? Да нет, не придумают, а угадают верно… По прошествии половины путешествия Нина почувствовала, что то и дело подступает к сердцу тоска. Скоро они вернуться в Ольховатку… У Валерия закончится отпуск, и он уедет… И… все?

- Не уходи, побудь со мною,

Я так давно тебя люблю,

Тебя я лаской огневою

И обожгу, и утомлю…

Сколько раз, на скольких концертах и дружеских посиделках пела Нина этот романс! Но только теперь поняла, о чем он. Да и не только он… «Вы слишком хороши, чтоб вас легко забыть, Я слишком вас люблю, чтоб разлюбить так скоро! И снова жажду я страданья и позора, И знойные уста хочу с устами слить»… Сколько раз пела и не понимала, о каком страданье и позоре речь… Господи, и как только исполняла она все эти романсы? Ничего не понимая в них, главного в них не чувствуя? По общему утверждению исполняла хорошо. А, вот, теперь и исполнить не могла, прилипал язык к гортани, будто бы о чем-то недозволенном, прикровенном говорилось в этих старинных куплетах. И почему-то вдруг показалось, что «не для детей» такие песни, хотя сама пела их с детства… Впрочем, дети и не поймут? Или поймут? Дети-то, пожалуй, в иных вопросах куда «продвинутее» ее, «старой девы»…

Мысль о себе, как о «старой деве», тоже впервые занозила сердце Нины. Зеркал в поход не брали. Поэтому приходилось допытываться у воды, а она-то, Нина-то – как в глазах мужских сморится? Например, когда плещется в купальнике в ласковых речных волнах, а затем выходит на берег? Мальчишки, что загорают рядом, перешептываются и смеются. Небось, не отстают от девочек, обсуждают их? Это уж к гадалке не ходи. Но среди девочек, пожалуй и ее, «училку», рассматривают и обсуждают? Достаточно ли стройна, или уже наметилось «лишнее» на животе и бедрах, да ножки, да плечи, да… Передернула Нина плечами. Хотя чему тут смущаться? На любом пляже провожают мужчины оценивающими взглядами девиц и женщин, подчас имея мысли и ведя разговоры, отнюдь не скромные, а вполне скоромные. Просто сама Нина никогда раньше об этом не задумывалась…

Но, в сущности, до взглядов мальчишек какое дело взрослой женщине? Лишь один взгляд заставлял неровно биться сердце. В тени высокой ели сидел, скрестив ноги, ее «капитан Мангл» и неотрывно смотрел на нее, как на Дафну, из пены морской выходящую. Нина поспешно вытерлась, натянула свой легкий шифоновый сарафан. Так-то лучше все же…

Он сдержал слово и научил ее ставить парус. Ей нравилось ставить его вместе с ним… Потому что в эти моменты одна рука его водила ее рукой, а другая заботливо придерживала ее за талию, чтобы она ненароком не оступилась, не рассчитав силы, не упала бы в воду. Однажды пришла в голову шальная мысль: а ну как упасть в воду? И он бы прыгнул следом, спасать… Вынес бы на руках на берег… Глупость несусветная! Что бы за нужда была спасать ее, отличную пловчиху? А если бы и случилась нужда, то за борт на выручку полкоманды бы сигануло – «спасать».

Нине было 35 лет. Почитай, бабий век уже к закату клонится? А ведь она ни разу никого не любила по-настоящему! Легкие девичьи увлечения из серии «мило поболтали и пару раз погуляли за ручку» не в счет. К 35 годам Нина не представляла, как может захватывать дух, когда сильные мужские руки прижимают тебя к себе (однажды она все-таки оступилась, и могла вполне оценить и силу, и жар удержавших ее капитанских рук…), когда смотрят на тебя с трепетом и желанием, когда чувствуешь дыхание любимого человека на своем лице и сама мечтаешь о поцелуе… Господи, ведь она даже никогда не целовалась ни с кем! Дружеское «в щечку» не в счет. Вслед за смешной героиней Надежды Румянцевой могла бы сказать она о себе: «Раньше я думала: и как это люди целуются? Им же носы должны мешать!» А ведь это, должно быть, головокружительно прекрасно – целоваться с любимым человеком, чувствовать вкус его губ.

35 лет… Нормально ли это вообще, что лишь теперь пробудились в ней такие мысли и желания? Пробудилась женщина? И, что еще важнее, а хорошо ли это? С одной стороны никогда еще не чувствовала себя Нина столь счастливой, как в дни похода. Оказалось, что само чувство влюбленности, любви есть уже огромное и ни с чем несравнимое счастье, преображающее весь мир. Даже если любовь эта потаенная, быть может, не взаимная и лишенная будущего. Любовь – это крылья, даруемые душе.

Но с другой стороны… Прежде жизнь Нины была спокойной и радостной. Не было в ней ни серьезных волнений, ни скорбей. Ни страданий, ни боли. Были любимые и любящие родители, искусство, красота Божьего мира, люди, с которыми отношения ее были хотя и не близки, но неизменно ровны, доброжелательны. И вдруг весь Божий мир сузился до одного человека. И вдруг душа стала содрогаться от одной мысли о разлуке с ним. И вдруг поселилось в ней столько ранее неведомых сомнений и тревог… Не то ли испытывала праматерь Ева, безмятежно жившая в раю, и вдруг увидевшая протянутый ей запретный плод?

Пожалуй, лучше было бы не узреть того плода? И продолжать жить в райской безмятежности? Но уже невозможно вернуться к ней. Это Нина чувствовала несомненно. Душа человеческая – не река. Река может возмутиться грозой, забурлить, выйти из берегов, а затем, как ни в чем не бывало, возвратиться в свое русло и вновь сделаться тихой и приветной, безмятежной. Душа же, однажды разбуженная любовью, уже никогда не сможет вернуться в прежнюю райскую безмятежность…

Чем ближе был финал похода, тем беспокойнее делалось на сердце у Нины. Как ни мало искушена была она в вопросах любви, но не могла не видеть, что небезразлична своему «капитану Манглу». Однако, он хранил молчание… Что же, так и не будет сказано меж ними ничего важного за эти оставшиеся дни? Но ведь должно, должно быть сказано! Это Нина чувствовала также несомненно.

Однажды вечером, когда после романтически-таинственных историй, героических баек и задушевных песен, команда разбрелась по палаткам смотреть не менее романтические и героические сны, Валерий и Нина засиделись у костра.

- Знаешь, я очень благодарна тебе, что ты уговорил меня плыть с вами, - сказала она, не глядя на своего капитана. – Я всегда о чем-то таком мечтала… То есть не совсем о таком, просто меня всегда влекла водная стихия, путешествия, морская романтика.

- Значит, мы родственные души! Я тоже морским романтиком рос, хотя в семье все народ сухопутный был. Землепашцы, пехота…

- Небось, книжки про пиратов читал?

- А как же! Саббатини уважал особенно, капитана Блада.

- А я Грина любила.

Валерий улыбнулся:

- Сказку про «Алые паруса»?

- И ее тоже.

- Мечтала о капитане Грее?

Нина потупила глаза:

- Наверное, каждая девушка мечтает о своем Грее. Грин в его уста замечательные слова вложил: «Если душа человека жаждет чуда, сделай ему это чудо: счастлив будет и он, и ты!»

- Отлично сказано, - кивнул Валерий. – Так и надо! Именно так… Не ждать чудес, а делать их самим – для тех, кого мы любим.

На мгновение их глаза встретились, и Нине показалось, что сейчас, наконец, будет сказано то важное, что по ее предчувствию должно было прозвучать. Но повисло молчание.

- Для меня наш поход – чудо, - тихо сказала она. – Чудо, которое ты подарил, и за которое я тебе очень благодарна.

- Чудо, дорогая корсарка, это ты! Ты в этом походе. И за него я благодарен тебе не меньше.

Глаза и голос капитана были исполнены вдохновения. Но ничего важного в этом ночном разговоре к разочарованию Нины так и не прозвучало. Неужели столь робок был «морской волк», чтобы объясниться с женщиной?.. Но как же быть в таком случае? Не могла же она объясняться сама…

На другой день «эскадра» попала в шторм. Ураган налетел неожиданно под утро и, сорвав, унес по течению «флагман». На счастье, это было почти сразу замечено «вахтенным», обязанности которого исполнял в ту ночь Федька. По воплю «па-а-а-а-лундра-а-а-а!» команда высыпала на берег. Валерий велел всем оставаться на берегу, а лучше вернуться в палатки, а сам вместе с Николаем отвязал шлюпку, которая всегда была прицеплена к замыкающей ладье, и к ужасу Нины ринулся в погоню за уносимой ладьей.

Лодчонку бурливые волны мотали, как щепку, однако два сильных мужчины крепко держались на веслах и сумели нагнать угоняемый «пиратом»-ветром «флагман». Когда Валерий, вымокший до нитки, спрыгнул на берег, Нине хотелось со слезами броситься ему на шею, рассказать, выплакать, как она испугалась за него. Но вокруг были дети, и подобная сцена была бы неприлична. Пришлось закусить губу и сдержать чувства…

Ладья вернулась в гавань изрядно потрепанной. В частности, было сломано одно из весел. Когда буря улеглась, Валерий оценил повреждения и объявил команде о внеплановой дневке для ремонта. В паре часов вниз по течению остался небольшой городок, в котором можно было купить новое весло и все необходимое для починки. Туда и отправился капитан, прихватив с собой Федьку. В лагере за старших остались Николка и Нина. Ввиду резкого похолодания купаться детям в это утро было запрещено. Заниматься борьбой или танцами на мокрой траве тоже было не слишком удобно, поэтому занялись приведением в порядок потрепанных ураганом палаток, заготовкой дров для необходимых костров и пополнением запасов продовольствия. Рыба клевала плохо, и после обеда ребята во главе с Николаем отправились в лес – собирать грибы, дабы полакомиться на ужин грибной кашей.

В лагере осталось лишь несколько человек и Нина. Она не могла уйти, она должна была ждать своего капитана. Почему-то казалось немыслимым, что он вернется, а она будет в это времени бродить где-то в лесу, вместо того, чтобы встречать его.

Во второй половине дня распогодилось, солнце постепенно осушало следы ночной бури. Тем не менее, было все еще прохладно. Легкий сарафан и сандалии сменили джинсы, свитер, ветровка, высокие резиновые сапоги… Немного позанимавшись с девочками вокалом, Нина оставила их в палатке за игрой в подкидного дурака, а сама расположилась на берегу и попыталась сосредоточиться на чтении книги. Строки, однако, упорно на доходили до сознания, лишь проплывали бесследно перед глазами…

- Ждете? – Марьяша подошла к реке, опустила в воду босую ногу. – Холодная еще! – и снова обратилась к Нине. – Да вы не волнуйтесь. Тут плыть-то всего ничего. Скоро вернутся. А послезавтра уже в Ольховатке будем…

И ушла назад к подружкам, ответа не дожидаясь. Доглядчивый народ – девочки… Ничего-то от их глаз не скроется… Да, волноваться не о чем, до города всего ничего… А послезавтра… Нина подавила вздох и захлопнула книгу. Уже послезавтра! Послезавтра закончится это двухнедельное чудо, и все вернется в обычную колею – родители, мамина швейная мастерская, папина музыка… Только почему все это, такое дорогое и незыблемое кажется сейчас таким чужим?

Вдруг что-то яркое мелькнуло вдали, в молочной белизне пасмурного дня. Присмотрелась Нина и обмерла, глазам не веря. Выплыл из туманной дали и медленно приближался – алый парус. Конечно, не многоярусный парус фрегата капитана Грея, а одинокое полотнище маленького речного парусника. Вернее, ладьи…

Вот, ладья приблизилась настолько, что Нина смогла разглядеть улыбающегося и машущего ей рукой Валерия. Машинально она шагнула в воду, пошла навстречу ему. Менее всего походила она теперь на Ассоль, но не все ли равно?.. Когда ладья почти достигла берега, капитан спрыгнул в воду и подошел к онемевшей Нине, взял ее похолодевшие ладони и обогрев их теплым дыханием, улыбнулся:

- Узнала ли ты меня, дитя мое?

- Совсем такой… - отозвалась Нина, все еще едва веря происходящему.

- Ты вчера подала мне хорошую идею, и я подумал, что не стоит откладывать ее реализацию. Тем более, что сама природа явно решила мне в этом помочь. Таких женщин, как ты, теперь нет. Ты… из другого мира, из сказки. А такой женщине надо дарить чудеса, а не говорить банальности. Я хотел бы дарить их тебе всю оставшуюся жизнь, показать тебе все реки и моря, которые видел сам. Если, конечно, моя дорогая Корсарка согласится преобразиться в мою прекрасную Ассоль.

В этот миг она не думала, «прилично» ли целоваться на глазах у детей. Она не думала ни о чем вообще, словно бы сильные и надежные руки оторвали ее от земли и вознесли на раскинувшуюся на горизонте радугу. Она видела только глаза своего капитана, оказавшегося не Манглом, а Греем, и всем существом своим откликалась его жарким, долгожданным поцелуям. На руках он вынес ее на берег, оставив позади обетом любви и чуда алый парус и широко улыбающегося, но деликатно молчащего, как и повысунувшиеся из палатки любопытные девчата, юнгу Федьку Лекарева.

 

Елена Семенова