Реферат о Федоре Коне. Ч.2.
Смоленск 2010
-Тятя, я на каникулах к бабушке поеду.
-Правильное решение.
-Смотри, без меня тут не оженись. Приеду – а у нас мачеха новая по избе бродит, порядки наводит.
-Да хоть пол помоет. Пыль по углам клубится.
-Некогда мне, сам знаешь, реферат пишу. Шутка тебе? Про самого Федора Коня.
-Наслышан, чадо. Наслышан.
-Он, кстати, вполне мог быть нашим родственником. Фамилия его Петров.
-Так Конь – не фамилия?
-Кликуха.
-Кликуха! Реферат она пишет. Прозвище, прозвище. Есть нормальные слова, а не ваш этот мусор под названием «сленг».
-Вот ты, тятя, когда был в моем возрасте, ничего такого не говорил?
-Да были и у нас словечки. Родителей «шнурками» называли.
-И у нас профессиональное, язык тинэйджеров. Профессия наша так называется.
-Ага. Основная деятельность – тусоваться, клубиться и в интернете чатиться.
-О! Да ты сечешь, тятя!
-Главное, чтобы вы родной язык не забыли, пока в профессии своей совершенствуетесь. Был вчера «в контакте», увидел русский язык современный, вернее, то, что от него осталось.
-Не тужи, голубчик! Это так, вариации на тему. Там скорость - главное, а не витиеватость фраз. А что это ты «в контакте» делал?
-Чатился. Что я еще мог там делать? Но мне это ничем не грозит, а вот вы книжки читать скоро разучитесь. Кстати, надо у бабушки коробку с моими детскими фотографиями забрать, а фото оцифровать потом. И продукты, сама посмотри, что купить.
-Пирожок и горшочек маслица.
- Деньги с карточки сними, сколько надо, в разумных пределах, конечно.
-Сто рублей и ни в чем себе не отказывай. Отвезешь меня завтра к бабушке или автобус запрягать?
-У меня статья горит. Надо редактору сдавать, а там еще конь не валялся.
-Коня не трогать!
-Ой, прости. Я не того имел в виду.
-Так отвезешь?
- Ну, если туда и обратно - свезу.
-А приедешь? Заберешь через неделю?
-Заберу.
-Вот спасибо! Тогда твой ноутбук возьму. Я туда еду не просто, буду реферат писать. Да еды нормальной поем. Надоели полуфабрикаты. Хочу настоящих блинов – Нюша облизнулась. Или пельменей, только настоящих! Или вареников с картошкой, только настоящих!
-Не дразни. Что у нас на ужин?
-Блины. Или пельмени. Или вареники с картошкой.
-Понятно. Вот если бы не твоя антиреклама, мы бы так замечательно с тобой поужинали бы. А сейчас кусок в рот не полезет. Давай картошки сварим. Просто.
-Настоящей?
-Настоящей, в мундирах, да с огурцом соленым, бабушкиным.
-Настоящим?
-Ясное дело.
Болдино 1590
Тропка вилась меж березок к земляничной полянке. Помнит Нюша, как с мамкой и бабушкой да с соседями утекали они когда-то в лес, прятались в землянке от ляхов. Мамка коровку их вела по тропке. Коровка тяжелая да мамка тяжелая. Нюшка санки катила с узелком. Тятя тогда в походе был, воевал с ляхами под Полоцком. Зима стояла лютая, завируха была, руки у Нюши от вервии саночной закоченели. Шли они за теткой Параскевой, мамкой Гришани и Егора. Мальцы тащили санки с пожитками. Егорша топал да оглядывался на Нюшу. Нюша, обвязанная большим платком, как колобок, катилась следом по протоптанной лаптями дорожке. Запнулась, упала в снег, да лицом прямо. Бабка вскрикнула, а Егорша поднял девчушку да посадил на свои санки, прямо на мешок с картохами. Так и доехали до нового жилища. Уж как они перезимовали тогда, одному Богу известно. Боялись ляхов, даже костер жгли с опаской. Корова от голода чуть не пала, кору обгрызла всю в округе, пришлось зарезать кормилицу. Так теленка не дождались. Мамка плакала, как будто чувствовала что-то. И братика не дождались, Ванюшку. Тятя сына ждал, воина, защитника. Назад возвращались без коровушки, да без мамки, да без тетки Параскевы. Сгорели они от лихоманки за три дня. Бабка с Нюшей, да Егорша с Гришкой вернулись домой в начале апреля. Чудом изба их уцелела да припасы, во дворе закопанные.
Тятя вернулся живой. И то, слава Богу. Как узнал, что Настены его больше нет, почернел от горя, лоб между бровей прорезала морщина. Да жизнь продолжается. Земля – кормилица не любит унылых. А тут пора подошла пахать да сеять. Некогда плакать. Егоршу и Гришку та зима вовсе осиротила, батька под Полоцком от ляхов, и мамка в лесу.… Погоревали, да жизнь снова потекла неспешно, как речка их Болдинка. Коровку купили, хлеб посадили. Мальцов тетка пригрела, Авдоня – бобылка. Авдоня черная, так ее на селе называют. Когда ляхи налетели, она спряталась в сараюшке, береглась от полону. Сараюшку ту подожгли, Авдоня чудом выжила, обожженная, выскочила из пламени, на снег холодный упала. Это и спасло. Долго потом лечили ее медом да травами. Оправилась, а лицо с тех пор изувечено. Только глаза зеленые на лице от прежней Авдони. Она лица своего стесняется, платком черным повязывает наглухо от бровей до подбородка. Если бы не тонкий стан, на бабку похожа. Грише да Егорше она им заместо мамки стала.. Столько воды утекло, а лес не меняется, да и земляника тут знатная, крупная, сладкая. Быстро наполнился туесок. Запах смолы сосновой кружил голову. Села на поваленный ствол, туесок рядом поставила. На сосне постукивал клювом дятел, где-то плакала кукушка, деток своих искала. В траве гудел шмель, деловито обирал сладкую конюшину. Все трудились, каждая Божья тварь, птица ли, зверюшка дело свое знала. Нюша любила лес, каждое деревце свое, родное. Вот там, на дубе у ручейка – в дупле белка, старая знакомая, на другом – сова Акулина, у ручья в овражке размытом - логово, волчица вывела волчат. Нюшу она знает, не трогает, да и Нюша лишний раз не тревожит, понимает, материнскую тревогу.
Однажды на тропке сохатый вышел наперерез, сквозь ельник, огромный лохмач с ветвистыми рогами. Да и тут не испугалась, знает – на что ему девчонка с туеском среди леса?
-Иди, иди своей дорогой, не замай.
Тот взмахнул большой головой, пожевал задумчиво губами веточку дерева и неторопливо двинулся дальше.
Нюша с туеском, полным земляники, бежала к дому. Из-за соседнего тына высунулась круглая Гринькина голова.
-Дай земляники, Нюшка!
- А самому до леса дойти мочи нет?
-Да некогда мне!
-Ой! Чем это занят с утра? Все высматриваешь?
-А у вас опять тот, гость заезжий, Мартын который!
-Правда? Давно?
-Да уже вторую годину сидит. Домаша сбилась с ног, угощает. Все тебя высматривает, выйдет на крыльцо и смотрит в сторону леса. А ты все не идешь.
-Да я за ягодой, ягоды – видимо невидимо! Как уйти?
- А я скоро пойду монастырь строить, меня Мартын звал, говорит такие, как я – на вес золота.
-Ой, Гринька, ну и хвастун. Некогда с тобой. Дай ладошку, ягод насыплю.
-Ой, спасибо! Хочешь, скажу тебе заветное? Только побожись, что не скажешь никому? – Гринька собирал губами алые ягодки с ладошки.
-Ну?
-Егорша о тебе кручинится, не спит ночами, все вздыхает. А вчера в сеннике с ним спали, жарко было, так он среди ночи как крикнет! Я прислушался, а он – «Нюша, Нюшенька!»
-Ой, удивил. Так это он бабку Косариху звал.
-Как Косариху?
-А так! Косариха давеча приходила за кадушкой под огурцы, Егорша ей вынес. А Косариха уж сильно хвалила:
-Ну Егорща, ну красив, ну статен, ну кудряв! Вот Егорша и растаял. Видно ночью ему Косариха и приснилась. А она ведь Анна.
-Точно! – Гришка почесал затылок. А потом видно не сложилось у него в голове, представил бабку Косариху в вечно затрапезном обличье, с одним зубом на весь рот и крикнул вслед убегающей Нюше:
-Не, Нюшка, это точно не Косариха…
Лапоточки застучали по ступенькам, Тимошка высунул серенькую мордочку из-под крыльца.
-Тимошка, гости у нас? А ты чего не в избе? Отсиживаешься тут, трусишка. Мартын хороший, да и зайчатину он не любит, не трусь…
Нюша взяла Тимошку не руки и вошла в сени, поставила корзинку с земляникой на лавку.
Нюша, ты?
-Я, тятя!
-Вовремя, Мартын приехал.
- Что-то зачастил, - прошептала, покраснела от своих девичьих догадок и громко, отцу:
-Земляникой угощу сейчас.
Нюша насыпала земляники в глиняную миску, залила молоком из кринки, принесла в горницу, поставила на стол, потупив глаза.
-Вот спасибо, меня мамка так кормила в детстве.- Мартын с немым восхищением смотрел на девушку.
-А ты угощайся. В лесу земляники много. – Глянула, обожгла глазами.
-Полянку покажешь заветную?
-Ну, тятя, говорила я, тать? Где это видано, пришлому заветные полянки показывать?
- Принеси–ка квасу еще!
-Хорошо, тятя! Может еще огурцов? – Нюша покосилась на полную миску с огурцами посеред стола.
-Огурцов?
-Так я ж и говорю, огурцов!
-От, холера, а не девка, иди, кому говорю! Ты мне, Мартын, далей про Федора поведай, как он там, в Москве?
-Белый город строит. Стену белую. Красота!
***
Смоленск октябрь
-Запрягай лошадку свою, готовая я.
-Все собрала, ничего не забыла?
-Сарафаны, жемчуга, душегрейка соболиная - все в сундуке.
-Хватит шутки шутить. Забудешь что, ни в жизнь возвращаться не буду. Мне еще в редакцию надо попасть, статья горит синим пламенем.
-Рукописи не горят, папа.
-Так-то рукописи. Машинописный текст полыхает, будь здоров. А еще лучше – вирус его кушает, с аппетитом.
-Знал бы Гоголь, как все просто у нас, взял бы второй том «Мертвых душ», выделил курсором и нажал бы «делит». Одно движение. А то: дров принеси, печку растопи, а еще и напиши, а еще и в печку брось. И с концами, сгинули души.
-А вместо печки в корзину? Опомнился бы и восстановил.
-Нет уж, нам учить потом? Я этого Чичикова терпеть не могу. Мутный какой-то бизнесмен. Торговал бы нефтью или газом, ну киоск бы открыл с овощами и фруктами, а то придумал – душами людскими.
-Разве в этом дело? Гоголь нарисовал коллективный портрет русских обывателей. Вот Коробочка – все помнят, имя нарицательное. Ты, кстати, коробку со старыми фотографиями взяла? Бабушка просила в прошлый раз. Хотела рассортировать в альбом.
-Некогда фотографиями заниматься, у меня реферат! Ре-фе-рат! А ты свою статью написал?
-Нет, надо доработать. Я пишу как раз про старую Смоленскую дорогу. Будем проезжать, расскажу тебе.
-Я слышала. Наполеон по ней шел.
-Что ты, чадо, она проложена давным-давно. Причем, участок от Дорогобужа до Смоленска сложился позже других. Шел этот путь по Днепровской пойме и был проложен еще в древние времена.
-Интересно, тогда дороги лучше строили?
-Мостили камнем. Тут леса были дремучие, непроходимые, речки, ручейки, поэтому дорога до 16 века поворачивала на северо-запад и шла в обход, выходя в пойму Днепра. А далее выходила к Соловьевой переправе.
-Знаю про Соловьеву переправу. Мы с классом ездили. Говорили на истории, что столько погибло наших солдат, что вода в Днепре красная была от крови.
-Да, местам этим досталось во все времена, вернее, людям. Прямой путь от Усвятья к Соловьевой переправе был проложен после присоединения Смоленска к Московскому государству еще в 1514 году. Русь укрепляла западные рубежи на завоеванных смоленских землях.
-А зачем эту дорогу прокладывали?
-Очень много людей в те времена ехали в Болдинский монастырь.
-А зачем? Как паломники?
-Конечно, не как туристы, это точно. Путешествия были в основном паломнические. Да бедный народ в основном пешком к святыням. Котомку за плечи с сухарем да лаптями про запас.
На своих, на двоих да в Киев
Через лес, где не видно ни зги.
Не щадя скороходных опорок
И крылатых лаптей, и сапог,
За день шпарили верст вы по сорок.
«Тук да тук» - стучал посошок.
-Чьи это стихи?
-Пашкова. Юрия Васильевича.
-Здорово! Дальше читай!
Спали в тереме из соломы.
Просыпались – светало едва,
За краюху, «дуранды» обломок
Луг косили, кололи дрова….
-Здорово, в тереме из соломы. В стогу?
-В стогу.
-А дуранда? Что это?
-Выжимки. Из конопли давили масло, а этот жмых ели.
-Из конопли? Очень вкусно, наверное, - Нюша хмыкнула.
- Конопляное масло очень вкусное и полезное. В нашей средней полосе подсолнечник не рос. Давили масло изо льна, из конопли. Сейчас оно на вес золота, как лекарство, а раньше в каждой избе у хорошей хозяйки.
-А зачем они бродили то по Руси? Путешествовали? Или новые места для жительства искали?
- Нет. Род жил в одном месте. Помнишь? Где родился – там и пригодился. От отцовских могил не бегали по свету без нужды. По святым местам ходили. Паломники. Если нужда, болел кто, брали на себя обет, обещание, поклониться святыне, попросить. Очень чтились иконы Богородицы на Руси, много было чудотворных, к ней и ходили…
-А купцы?
-Ну конечно, купцы. Да и государственность окрепла, нужны были дороги, связующие важные центры страны. Поэтому, в 1570 Иван Грозный установил государеву ямскую службу. По дороге были организованы ямы - дворы, где стояли лошади.
-Ямщик, не гони лошадей – запела Нюша
-Мне некуда больше спешить, - подхватил Александр Петрович. – Правда, Мария Мнишек написала, что дорога прегадкая.
-Как же она была права, эта Мария Мнишек! Права на века! А кто она?
-Полька, ехала венчаться с русским царем Лжедмитрием.
-Ужас! Дорога прегадкая, муж – Лжедмитрий. С ума сойти можно.
-Это точно. Самым слабым местом всей Старой Смоленской дороги стал участок под Дорогобужем, где в Днепр впадает Осьма. В этом месте находится большая низменная пойма, которая заливается в половодье.
-Весной не пройти, не проехать?
-Да. Только мостов было больше сорока пяти. Они разрушались, заливались. Это создавало большие проблемы. Так что дорожная проблема давняя-я-я!
-Папка, сколько же ты знаешь всего! Не голова - компьютер.
-По долгу службы обязан. Я же историк и журналист. А компьютеру до человеческого мозга еще долго топать, что по объему информации, что по скорости передачи.
-Ну, по поводу объема информации могу и поспорить.
-Ну, поспорь.
-В компьютере все обо всем. А в голове иногда пусто.
-Зато как красиво там пусто! Да и пусто там не бывает.
-Вот послушай, наберу я слово «сирень» в поисковике. Мне за секунду выдадут все о сирени.
-Что все?
-Ну, все.
-А запах ее чудный, а капли росы? А пчелку жужжащую? А вот вянет ее сорванная ветка, источая уже совсем другой запах, горьковатый? А память? Букет, который я твоей маме в девятом классе подарил? Она лицом зарылась в этот букет, а глаза – на пол-лица сиреневые? А сиреневый пояс нашего Успенского собора? Вот тебе и все! Груда металла и пластика. Не надо идеализировать компьютер. Помощник он хороший, слуга. Не надо только превращать его в господина!
-Папка, с тобой спорить невозможно!
-А ты и не спорь. Чего со старшими спорить? Придумала тоже!
Болдино 1591
В красном углу – иконы, тихо светит лампада. Иконы бережно обвиты рушником. Еще Нюшина прабабушка Прасковья вышивала. Рушник этот Нюша никому не доверяет, стирает сама перед каждым престольным праздником, полощет в речке Болдинке. Вода журчит, струится, тянет рушник. Он вырывается из рук, как большая белая птица, плещет крылом. Если бы не бабушкина вышивка – отпустила бы его Нюша. Плыви к морю далекому, расскажи там про Болдино, про дубы огромные, про березы с зелеными шелковыми косами в белых сарафанах, про медовые стволы сосен в зеленых игольчатых шапках, подброшенных в небо, про белые снега от неба до неба, а в них белые столбы из печных труб.
Батюшка рассказывал, что Болдинка их бежит к теплому морю и снега там такого нет. Целый год лето. Бог им дал все четыре времени года, и каждое так красиво! Их Болдинка зимой в белом пуховом одеяле нежится, как княжна, а весной просыпается, журчит, смеется по камушкам, первоцветами любуется, птиц слушает. Соловьиные трели нанизывает, как бусы, на ветки ивняка, что по берегам полощется, за стрекозами гоняется прозрачными брызгами.
Летом – вся в делах. Столько жизни в ней. И работы у Болдинки летом невпроворот, не смотри, что речка. На глубине рыбы хороводятся, словно красны девки с парнями, на поверхности всяких мошек не счесть. Стрекозы голубые, словно лазурные, бабочки расписные, пчелки да жуки, всех сберечь, накормить, укрыть. А птицы по берегу? Утицы с утятами, лебеди белые жили давеча.
А осенью Болдинка темнеет, успокаивается, к зиме готовится. Деревья одаривают речку золотыми бусами - листочками, благодарят за труды ее нескончаемые. Дубы строго взирают: не суетись, мол, не спеши, речушка - резвушка! Да разве речка послушает? Не спеши. Это только дубу спешить некуда. Сам не знает, сколько ему лет, может сто, а может и все триста. Старик, одним словом. А речка спешит, журчит, переливается, с камушка на камушек прыгает, радуется, знает, что скоро отдохнет подо льдом да одеялом пуховым.
На берегу, у дуба - снежная избушка. Старая ива, словно белый шатер над речкой раскинулась, а внутри, под ветками, примерзшими ко льду – избенка ледяная.
Под дубом у речки Нюша с Егоршей встречается сегодня. Он про Мартына узнал и вдруг разглядел Нюшину красоту. А то и не видел, что сохнет по нему.
-Ты куда, девка, собираешься? – это бабка с печи.
-Да пойду с подружками, на санках кататься.
-Домаше накажи, чтобы Красаву посмотрела, запускать пора…
Первый снег ложился после Покрова, засыпает их село, монастырское подворье, убаюкивает, ласково, шепчет сказки котом-баюном. Нюша любит зиму. Печку натопят, пирогов напекут с Домашей, снег встречают пирогами. От снега вся радость земле-матушке. Ей тоже отдохнуть, сил набраться нужно. Зимой забав всяких не перечесть. Работы поубавилось, можно и погулять. Болдинка льдом покрывается, бережок высокий, вот они на санях и катаются с бережка крутого. Вчера Егор догнал, шел рядом, не дышал.
-Ты чего, Егор?
-Что это к вам Мартын с монастырского подворья повадился?
-Ясно чего, свататься хочет.
- К кому?
-Так, к бабке моей! – Нюша со всей серьезностью посмотрела на Егора, а тот от неожиданности так и присел в сугроб.
-К бабке? Ты чего?
-А ты чего!
-Шутки шутишь.
-А что мне их, в кадушку складывать?
-Люб он тебе?
-Не знаю, - Нюша залилась смехом -колокольчиком.
-Тебе бы все смеяться…
-А что? Поверил, что к бабке? Поверил?
-Тебе все смеяться, а ты люба мне, еще с детства. Помнишь, в лесу зимовали?
-Да ты что, Егор! Что же ты виду не казал?
-Да ты ж еще малая была, что тебе казать. Я тогда еще себе сказал, что женюсь на тебе, если выживем в том лесу…
-Выжили! Что же молчал столько?
-Так малая была.
-Вот и не знаю, Егорша, а Мартына куда? Куда девать Мартына?
-Я его на клепки разберу, бочонок сделаю, будет знать, как к чужим девкам клинья подбивать.
- Чужим! То-то, что чужим! Ты, Егорша, не больно то гоношись, бочонок он из Мартына делает! Мартын колокольню строит, мастер! Дяденька Терентий знаешь, как его ценит. Руки золотые. А ты!
-А что я? Мы с тятькой твоим, сколько бочек смастерили! Куда прикажешь известь грузить? А без извести, какая стройка! Слыхала, в Смоленске будет стена возводиться? Федор Конь, горододелец, будет строить. Людей собирают по селам.
-Как же не знать. Так и Мартын при деле.
-Что ты заладила? Мартын да Мартын. Люб тебе?
-Бабке люб.
-И что с того?
-Бабка с печки командует, чтобы выходила за него. Мастер.
-Нюша, Нюшенька, а я как же?
-Не знаю. Как тятя скажет.
***
Нюша любила сидеть на переднем сидении, рядом с отцом и смотреть вокруг. И пусть дорога не европейская, зато красота какая. Ей нравились тихие перелески, бегущие мимо сиреневыми лентами Иван-чая, или золотистые осенние березки. В городе разве увидишь такую красоту? Рядом с домом был небольшой лесопарк. И даже небольшое озеро. Зимой очень здорово было пробежаться на лыжах, а летом они гуляли по тропинкам мимо деревьев, купались в маленьком озере, загорали на зеленом берегу. Правда, в последнее время вокруг лесопарка развернулась стройка, кататься на лыжах стало негде, со всех сторон теснили его дома. А у бабушки просторы вокруг – в лесу грибы, в речке - рыба. Как в сказке.
С тех пор, как умерла ее мама – они живут вдвоем с отцом. Первое время к ним переехала бабушка, Помогала. Да и Нюша еще маленькая была. А потом бабушка домой уехала, так и не привыкла к городской жизни. А Нюша с отцом справлялись сами, да и хозяйство у них – машинка стирает, плита готовит, пылесос убирает, хлебопечка хлеб печет, соковыжималка сок к завтраку, кухонный комбайн овощи шинкует - красота. Нюша и готовить научилась, даже блины получаются. Правда, у бабушки все равно вкуснее…Нюша достала из рюкзачка листок с печатным текстом.
-Что это?
-Это про колокольню в Болдинском монастыре. Нашла для бабушки. Она же все про монастырь материал собирает. Я ей из интернета скачала. Хочешь, почитаю?
-Давай…
По современным данным строительство колокольни завершается к 1592 году. Возглавлял работы талантливый зодчий «государев каменных дел мастер» Федор Савельевич Конь. В это время он еще трудился над укреплением крепостной стены Смоленска, поэтому непосредственно работы в монастыре шли под наблюдением его помощника «церковного мастера» Терентия.
По своей форме колокольня продолжает традицию столпообразных храмов «иже под колоколы». Это шестигранный столп, увенчанный горкой кокошников. Согласно средневековым канонам строительства, высота колокольни не могла превышать высоту главного собора монастыря. И в Болдинской обители высота колокольни с крестом составляет около
Несмотря на свой достаточно традиционный облик, эта колокольня никогда не была храмом. Небольшие помещения двух первых ярусов столпа не были предназначены для службы, а имели хозяйственное значение. В третьем ярусе размещались колокола и часы, механизм которых, как и у всех средневековых часовых механизмов, приводился в действие при помощи поднятого на высоту груза. Сейчас мы могли бы сравнить этот груз с гирьками маятниковых часов. До самой революции на колокольне находился большой благовестный колокол, отлитый в Москве в 1585 году новгородским мастером «государевым колокольным литцом» Иваном Афанасьевым. Этот мастер в 1571 году отливал 450-пудовый колокол «Медведь» для колокольни Иван Великий в Москве. Однако вес самого большого из семи колоколов не превышал 50-60 пудов. В наши дни вес благовестника совсем не велик и составляет всего 12 пудов [2].
-Колокола пострадали не меньше людей. Во время богоборчества их снимали с колоколен и переплавляли на металл для экономики. У нас в Авраменском монастыре колокола до сих пор нет.
-А чем звонят?
-Не поверишь, пустым газовым балоном. Знаешь, как поет?
-А что делать? Монастырь то древний. Помнит…
Болдино 2010
Бабушка встретила их у калитки. Уж как она чувствовала гостей, диву даешься. На все вопросы отшучивалась:
-Тимошка у печки стал умываться, а вы тут как тут. Тимошка на связи.
-Билайн у него, что ли?
-МТС, Мыши, Тише, Спать!
-Понятно. Как ты, бабуля?
-Что мне сделается? Хожу. В классе пять человек, и то сборная команда. Не дай Бог закроют школу – все, деревни нет.
-Мам, это же не выгодно, держать школу из-за десяти учеников.
-Вот так и живем, Саша. Выгоду ищем, за ней ничего и не разглядим.
Прошли по тропинке в дом.
-Тепло у тебя, бабушка?
-Тепло. С газом тепло. Включу себе отопление – благодать. Разве бы дров напаслась бы одна?
- А как каникулы? Ходишь в школу?
-Педсовет был, ходила, а так - дома. Что там на каникулах. Журнал сдала.
-Что у тебя в этом году, часов много?
-Хватает. Веду и историю, и географию, и труды. Да вы садитесь, отдохните с дорожки. Саша, ты, когда назад?
-Да завтра, с утра пораньше. Статью надо сдать. А ты, с каких пор труд ведешь?
-Да в этом году подбросили еще и труд. Некому. Учителей нет, доживаем.
-А у нас труда нет.
-Конечно, на что вам труд. За вас все машинки делают.
-Разве это плохо?
-Плохо, внуча, плохо. Без труда не выловишь и рыбку из пруда.
-Какой пруд, ба? Магазин. Рыбка любая. Пословицы устарели уже.
-Да разве может народная мудрость устареть?
-А то! Посмотри, соседка наша, Алина, помнишь?
-На третьем этаже которая, рыженькая?
- На третьем, только она уже жгучая брюнетка. Так вот: с утра – в спа-салон.
-Что это?
-Да ладно, не отвлекайся, в обед – маникюрша. Ноготь в сауне потеряла.
-Чего? Дверью прищемила? Так печеной луковицей приложить. У меня давеча слез сам.
-Не отвлекайся, ба. Вечером на йогу.
-Йогнулась слегка? А была, вроде, хорошенькая девочка. Вежливая. Здоровалась всегда.
-Вежливая. Вот и все, бабушка.
-Что, все?
-Весь ее труд. А рыбку кушает, и не минтай, а семгу.
-Цыплят по осени считают.
-Ага, и цыплят кушает, табака, круглогодично. Причем, готовит их тоже не сама. И курит, кстати, как паровоз.
-Ой, Нюша, сколько у вас в голове опилок?
-Ага, клиповое мышление. Это от телевизора, ба. Пройдет.
-Как же мышление может пройти? Пусть уж лучше не проходит, хоть и клиповое. Тебе ведь еще реферат писать.
-Точно, ба. Так вот, о рыбке. Не трудится она.
-Как это, не трудится? Это же надо еще как потрудиться, чтобы такую пустую жизнь вести. Скорбный труд у нее, праздность называется. Все беды от нее, от праздности. Все беды, скорби и печали. Вот читала у Митрофана Воронежского…
-Кто это?
-Наш русский святой. Жил при Петре Первом. Петра все боялись, резок был, батюшка. Только Митрофан мог правду ему сказать, не робел. – Бабушка двигалась по комнате, неслышно ступая, накрывала на стол.
-Дай помогу тебе, ба. Продукты куда?
-На веранду, там холодно, она у меня теперь вместо холодильника.
-Так что Митрофан?
-Петр организовал в Воронеже корабельную верфь для строительства флота. Планировал поход на Азов.
-Помню, учили про Петра. Окно прорубил в Европу.
- Саша, давай стол, подвинем, ты сразу к телевизору!
-Новости, мам, новости!
-Бабушка, да мы сами, новости для папы – святое! Что там Митрофан? Имя, какое смешное!
-Настоящее русское. Митрофан оказывал Петру всяческую поддержку, влияние монастырей в ту пору было очень большим. Более того, помогал царю деньгами.
-И что?
-Однажды государь пожелал видеть у себя Митрофана, и велел ему явиться во дворец. Святитель тотчас же отправился к царю пешком. Но, войдя во двор, увидел статуи греческих богов и богинь.
-Ну и что? Красота, наверное.
- Языческие боги. Не видел Митрофан в них красоты никакой, повернулся и пошел домой. – Бабушка поставила на стол тарелку с пирожками. – Чай заварила с травками.
-И что?
-Об этом доложили императору.
-Грянула буря?
-Как ни странно, Петр вторично отправил к нему посланника.
-И что?
-А то. Митрофан ответил : «Пока государь не прикажет снять идолов, соблазняющих весь народ, я не могу войти в его дворец».
-Петр разбушевался?
- Да, приказал передать святому: «Если он не придет, то ослушанием предержащей власти подвергнет себя смертной казни».
-Ой! Убил Митрофана?
-На эту угрозу епископ Митрофан отвечал: «В жизни моей государь властен; но неприлично христианскому государю ставить языческих идолов и тем соблазнять простые сердца».
-Убедительно. Точно не убил. – Нюша взяла пирожок, откусила половинку. - С капустой? Ты от темы ушла, что ты про труд, про пословицы?
-Не торопись, руки быстро помыть! Сейчас. Царь простил епископа и приказал убрать статуи, после чего Владыка явился во дворец благодарить государя.
-И что?
-Митрофан писал, что только в труде человек может научиться планировать свои действия, только в труде можно стать аккуратным, организованным. Теоретически этому научиться нельзя.
-Не верю. Ну что тратить время на стирку, если машинка стирает. Зачем?
-А затем, что можно стать рабом машинки. Современные дети даже пол вымыть не умеют. Опять скажешь, зачем?
-Зачем?
-В том то и дело, что человек должен быть независимым, должен все уметь сам. А детей не учат, вот в чем беда. А отсюда нет трудолюбия, остается что?
-Что?
-Праздность. А эта опасная штука. Для чего время освободилось?
-Как для чего? Для учебы, например. Бабуля, а эти с какой начинкой?
-Эти с картошкой. И мы учились, только при этом еще и трудились. Саша! Давай к нам! Пирожки остывают.
-Да ну, бабушка, не убедишь ты меня. Качество жизни улучшилось.
-Качество? А в чем оно?
-Ну, как в чем? Удобно.
-Вот-вот. От чего ушли, к тому пришли. Чем отличается суп из рыбной консервы от живой ухи?
-Вкусом. Тимошка опять таки. Ваши Кити Кэты не жалует. Проголодается – и давай тереться об удочки. Мол, пойдем, бабушка.
-До их пор ходит с тобой?
-А что ему сделается. Сидит, на поплавок смотрит. Как начнет клевать – хвост трубой. Ждет.
-Эй, кормилицы, наговоритесь еще, целая неделя у вас будет. Мама, с чем пирожки?
-А с чем хочешь?
-С капустой хочу!
-Есть.
-И с картошкой!
-Есть.
-И с зеленым луком с яйцом!
-Есть.
-Ой, бабушка, да ты волшебница.
-Да уж. С вами это легко. Вы же все любите.
-Точно, все, что ты готовишь.
-Надоели полуфабрикаты?
-Ой, надоели. Хотим картох!
-И огурцов!
-И квасу твоего домашнего.
-Да не кричите наперегонки, руки мойте. Тимоша, полотенце есть там свежее, посмотри! – Тимоша помчался, распушив хвост, к умывальнику за шторкой.
Болдино1595
Осень щедро осыпала золотом Березовые рощицы. Яркие багряные пятна кленов испестрили зеленую зендянь леса. С пологих холмов открывались цветастые дали с темно-зелеными крапинами хвойных боров. Так прекрасна, так хороша была родная смоленская земля, что у Федора временами сладко замирало сердце, и далекая пышная краса Фрязии не вспоминалась райским садом. Отступали, уходили в прошлое его воспоминания, не будили сердце, не рвали душу на лоскуты. Стала забываться черноглазая Фабиа, любившая его беззаветно. И все же рвался он назад, ныло его сердце, терзаемое воспоминаниями о доме. Все здесь было чужое: костелы, колющие небо острыми стрелами куполов, холодные камни зданий, пронизывающая до костей ночная сырость. Спасала работа. Он работал, как проклятый, пытаясь заглушить боль от разлуки. Барбарини, старый наставник его, уговаривал:
-Теодоро, что тебе в холодной Московии делать? Кто тебя там ждет? Царь больно жесток, не помилует. Оставайся. Да и Фабиа, дочь Барбарини, сердцем прикипела к русичу голубоглазому. Да и какая девица не засмотрится. Высок, строен, русые кудри ветром пахнут, глаза голубые, как небо весеннее. Ну, а в работе – пятерых заменит – силища. Да кроме работы ничего его сердце не занимало, уж как не старались, а Федор засобирался. Тут обоз с купцами подвернулся, с ними и возвращался в родные края.
Болдино 2010
-Проснулась?
-Да, бабушка, у тебя такая тишина! Можно спать до обеда! У нас слышно, как соседка просыпается справа, сосед умывается сверху, дети в сад собираются с воплями снизу. Никакого будильника не надо. А что так тихо?
-Снег выпал.
-Ой, конец ноября.
-Самое время. Поэтому и тишина. Первый снег всегда очень тихий, бесшумный. На цыпочках спускается на землю.
-Ой, бабушка, какая ты у меня поэтичная.
-Просто люблю очень зиму.
-Да уж помню. Папа уехал?
-Да, в шесть утра. Позавтракал. Ему на работу. Это у тебя каникулы.
-Знаешь, как я устала? Думала, не дождусь.
-Да когда же ты успела? Только первая четверть закончилась.
-Знаешь, как трудно в седьмом классе. Это тебе не шестой.
-Понятно. Не шестой. Ну, отдыхай, сил набирайся.
-Да что ты, бабушка. У меня куча дел. Реферат пишу.
-Какой реферат?
-Про Коня, только не говори, что по биологии.
-Про Федора?
-Про Федора, градостроителя.
-Молодец. Сама тему выбрала?
-Вместе с учительницей по истории.
-Анютка, у меня, кажется, для тебя что-то есть, я ведь собирала материал о Болдинском монастыре. А Федор ведь из наших мест, земляк.
-Да, бабушка, и фамилия у него Петров.
-А ведь правда, Нюша!
-Выходит, он наш предок?
-Возможно, детка, возможно..
Бабушка достала из книжного шкафа зеленую картонную папку, завязанную на белые ленточки-тесемки, положила ее на стол.
-Садись, чайку выпей, я тебе кашки сварила, гречневой, как ты любишь, с молоком. Позавтракай, а потом займемся твоим рефератом.
-Спасибо, ба! Ты мне про труд вчера говорила. Давай я тебе пол помою!
-Так мыла вчера, Нюша, перед вашим приездом всегда мою. Как Тимошка начинает намываться – так и я за тряпку.
-Ну, давай, еще что сделаю.
-Сделаешь, неделя длинная. – Бабушка перекладывала пожелтевшие странички. - Так, нашла, нашла, книгу Владимира Косточкина о Федоре Коне как-то мне давали, я выписки из нее делала, вот они в этой папке и сохранились.
- Покажи!
- А вот и письмо. – Бабушка бережно расправила листок. - Нюша, вот текст письма, которое Федору Коню дал Иван Фрязин - Иоганн Клеро, когда спасал его от суда.
-От какого суда, ба?
-Так он немца пристукнул, да так, что тот чуть жив остался.
-За что?
-Дом он ему построил. Всю душу вложил. Федор – мастер, все с душей да молитвой делал. Дом получился – загляденье. Наличники резные, конек на крыше белым лебедем выгнул шею, крыльцо узорчатое.
-И что, такая красота не понравилась?
-Красота. Только что русскому красота – немцу ни к чему. Кривился немец, выхаживал вокруг, искал, к чему придраться. В итоге, ткнул в Федора палкой, что-то по-немецки пробормотал.
-Зря он это, бабушка?
-Зря. Только вот Федьке бежать пришлось.
-Ты, бабушка, откуда все это знаешь?
-Читала, я же историк. Это моя профессия. Да и как же не знать? На Смоленщине живем. Он же земляк. Слава Богу, и тебе вот интересно. Давеча, к Петровне внука привозили маленького, так у него одни черепашки Ниндзя на уме да динозавры. Всех динозавров знает. Я и не выговорю.
-Давай письмо, я почитаю.
-Читай вслух.
Нюша расправила листок с написанным от руки бабушкиным круглым почерком.
Письмо
«Дорогой друг! Это письмо передаст тебе русский человек Федор Конь. Чрезвычайное притеснение, испытываемое им со стороны царских чиновников, а также искренне желание учиться каменному делу заставило его покинуть Москву. Он отличается редкой скромностью и обладает большими способностями к строительному ремеслу. Помоги ему, и он сумеет отблагодарить тебя, а также оправдать надежды, которые я возлагаю на его будущее. Московия дикая и страшная страна. Жители ее суеверны и главным своим занятием почитают пьянство... Они больше думают о войне, чем об украшении государства дворцами и храмами. В художниках прежде всего ценят угодливость и верность великому князю. Моего друга, русского инженера Ивана Выродкова, казнили за непочтительные ответы ему (Ивану Грозному). Проклинаю дьявола, толкнувшего меня ехать к этим дикарям, вырваться от которых труднее, чем грешникам из ада...
Твой друг Иоган Клеро.»
-Зачем он так про Россию, бабушка, ведь это не правда?
-А что ему Россия, чтобы правду о ней знать, да тем более писать? Им Россия всю жизнь, как кость в горле. Чужеземец он и есть чужеземец. А вот что Федора спас от расправы, спасибо ему большое.
-И что же с Федором дальше было?
- в Страсбурге он учился три года у строителя Лоне.
-Это ему письмо было адресовано?
-Да. А потом он еще шесть лет работал в Европе.
-А где?
-Во Франции, Бельгии, Дании, Польше.
-Ого, представляю. Домой, наверное, хотелось.
-Некогда было. Он же труженик, учился строительному делу. В Европе уже тогда каменное строительство было в расцвете, замки, крепостные стены, монастыри и храмы.
-А когда он в Россию вернулся?
-Чуть позже, еще два года в Италии, в Лугано работал. Вот там и начались настоящие искушения. Он стал настоящим мастером. И его мастер, Иннокентий Барбарини, уговаривал его остаться в Италии.
-Ого, сейчас бы студент какой-нибудь за счастье бы посчитал, если бы после стажировки предложили остаться.
- Барбарини предрекал ему, что если он останется – станет великим инженером и архитектором.
-Может, и не знали бы мы такого инженера, если бы он там остался. И в Смоленске стены бы не было.
-Трудно представить. Но на все воля Божия. Он ведь православный человек - Федор Конь. Что ему чужбина? В марте
-Как же? Он ведь убегал? Его, наверное, в розыск подали? Интерпол?
-Какой тебе Интерпол? Наверное, была какая - то служба, да что Федора искать то было? Мальчишкой ведь совсем сбежал. А вернулся – мастер. Понятно, что надо было как-то заявлять о себе.
-Пошел к царю?
-Не пошел, а подал Ивану Грозному челобитную, сейчас поищу, где-то ведь писала в тетради то своей. А вот, слушай:
«Государю царю и великому князю Ивану Васильевичу всея Руси городовых дел мастеришка Федька сын Савельев Конь челом бьет. А в
-Как он о себе, бабушка? Мастеришка Федька.
-Смирение, Нюша, смирение. Сегодня каждый малыш к себе уважение требует, не просит, прошу заметить, а требует. Личность, видите ли. А личность эта, кроме как требовать, ничего другого еще и не умеет. А тут – мастер, и на тебе, мастеришка Федька!
-Ой, бабушка, правда. И что царь?
-Через неделю ответил. Разрешил жить на родине, а за побег в чужие земли бить батогами пятьдесят раз.
-Знал бы – не вернулся, точно, не вернулся бы!
-Это ты так думаешь со своим характером и личностью. А у него дело было. Он ехал на родину строить во имя Господа, Русь поднимать. Думаешь, не знал про грозный нрав царя? Да уж знал.
-И что?
-Наказали его на Ивановской площади в Кремле, да еще и посадили в Ямскую избу, правда, ненадолго.
-А дальше?
-Пару лет он строил лавки и погреба купцам
-Погреба? После Италии? Мастер?
-Погреба и лавки. А что было делать? Он должен был показать себя в деле. Тем более после бегства. Кто ему доверил бы строить что-то важное?
-И что? Строил?
-Строил. Через два года его терпение было вознаграждено. В 1586 году ему поручили первую большую работу – строительство укреплений Белого города в Москве. Целых семь лет строили красивейшую стену.
-Бабушка, стоп. А можно на нее посмотреть? Где она в Москве?
-Нет ее. Императрица Екатерина Великая велела царственным своим указом порушить ее.
-Как порушить? Это же красота такая, наверное?
-Красота. Шедевр русского зодчества. Только город рос. А стена эта стояла на месте современного Бульварного кольца.
-Жалко, и ничего от нее не осталось?
-Ничего, только воспоминания очевидцев.
-И что же они вспоминают?
-А то, что Федор строил с душей. Старался, чтобы и крепко было и красиво. Поэтому, некоторые башни пришлось перестраивать.
- Почему, плохо строили?
-Федор, по-видимому, был большой мечтатель, настоящий творец, а не просто строитель. Об этом непорядке было тут же доложено царю.
-Ивану Грозному?
-Нет, тогда уже правил Борис Годунов.
-И как он, не «грозный»?
-Такой же. Приказал бить Федора батогами нещадно.
-Да что же это, бабушка, творилось? Опять батоги?
-Вот так и было. Да разве только в шестнадцатом веке? Сколько истинных патриотов страны погибло, а не только бито было. Не ищи в истории справедливости. Ее делают люди, обычные, грешные, обуреваемые страстями. Поэтому история – тетка злая, сплошные войны да интриги.
-Да уж. Это я поняла. Может, летописцы просто писали об этом больше? Ну что в мирной жизни интересного?
-Может и так. Слава Богу, детка, что ты в мирное время живешь…
-Что еще в твоей тетради?
-Давай ты это перечитай, да подумай, как оформить, а потом дальше пойдем!
Бабушка ушла на кухню. Звякнула крышка чайника, полилась вода. Нюша положила перед собой исписанную круглым бабушкиным почерком тетрадь, открыла следующую страницу.
А в
«Построим мы такую красоту неизглаголенную, что подобной ей не будет во всей поднебесной... Смоленская стена станет теперь ожерельем всей Руси... на зависть врагам и на гордость Московского государства».
-Бабушка! Какая же ты молодец! Не поленилась писать столько от руки! Как будто знала, что это пригодится! Точно, стена наша – ожерелье!
-Ожерелье. Иди чай пить, ожерелье!
Болдино 1595
-Терентий, мне в село надобно, отпусти.
-Что-то ты зачастил, паря. Зазнобу нашел?
-Нашел, дедушко. Да ты ее знаешь. Анна, Андрея Клепки дочка.
-Эх ты, губа не дура у тебя, Нюша – девка завидная. Ты гляди, не обижай. Только, кажется мне, не ты ей люб.
-Ты про Егоршу?
- Про него. Он давно по ней томится. А тут ты. Не страшно? У Егорши кулак тяжелый.
-Да и мой не легче. А про Нюшу? Ее обидишь, как же. – Улыбнулся, вспомнил что-то.- Дедушко, люба она мне. Да так, что и жизни без нее нет.
-Ну, дело молодое. Кровь горячая. Только ты, Мартын, ее спроси, Нюша девка гордая, с ней нельзя напролом, как через чащу лесную. А ты ей люб?
-Не ведаю. Вот и хочу спытать.
-Ну, давай. С Богом.
Мартын вышел в осеннюю непогодь. В рваных пробелах темнеющего неба давно уже не светилась небесная лазурь. Серые холодные тучи, словно стая волков, рвались по небу, цеплялись за острые верхушки озябших елей. Моросил дождь. Деревья замерли, тихие и смиренные, теряя последние почерневшие листья. Не шептались, не переговаривались, тихо взмахивали ветвями, словно знали – это последний дождь перед студеной морозной зимой. Шуршание дождевых капель гасило все звуки.
Мартын запахнул поглубже однорядку. Быстро темнело, только изредка рваные края туч обнажали темно-синий краешек неба с молодиком – месяцем. В такую погоду только дома сидеть, у печи, слушать неторопливый говорок Терентия о былой его молодости, о том, как хлопцы да юницы отличаются от былых, как не чтут они родителей своих, как в речах и поступках вольны, как Бога не боятся. Вот он, Мартын, что возле девки вьется? Терентий шел к венцу, а невесту свою видел то всего три раза, когда засватал батюшка, и потом, когда сговаривались о свадьбе. Вышла она к нему во дворе, у коновязи, вся пунцовая от страха и стыда. А он и прикоснуться робел. На прощание ткнулся губами в щеку, сердце чуть не выпрыгнуло. А теперича! Куда ехать? В ночь? Нюшу разве выпустит бабка со двора? Да разве остановишь?
Мартын в последнее время и не дышит, все о ней. Так и есть. Любовь, словно этот дождь, словно ветер, словно солнце, наполняло его до краешка, застилало все остальное, неважное. Закрывал глаза - Нюша, смотрит, глаза лазоревые, смеются. Говорит что-то, а он не слышит, пьет до донышка, налюбоваться не может. Тоненькая , словно березка, а не сломаешь, сила. Разве наклонится под порывом ветра, а потом, глядишь, выпрямится и ввысь, к небу. Ехал в село, а зачем – думал на ходу. Надо было к кузнецу заехать, заказать ему гвоздей, можно было и другое время выбрать, не в ночь, только другого времени ждать не по силам. Мартын продрог порядком, и, когда увидел в поредевших деревьях луговину с редкими копнами неубранной соломы, пустил лошадку свою шагом. Где-то брехнула собака, засветился в волоковом оконце огонек светца. Потянула жильем, теплым запахом навоза, дымком от печи.
Вдруг, лошадь всхрапнула, испугавшись чего-то. Никак, волк, - промелькнуло в голове.- Совсем страх потерял. - Нащупал нож за голенищем – нет, оставил в хате. Кто-то схватил коня под узцы, у Мартына холодом прошло по спине, от неожиданности слетел с коня, проехал по мокрой от дождя жесткой осенней траве, влетел в копну с соломой. Тучи на мгновение разошлись, и Мартын увидел в неярком свете крепкую фигуру.
-Вот леший лесной! Чего надо? – поднялся, отряхнул налипшую на порты мокрую солому. Перед ним стоял Егор. Посмотрели друг на друга, набычившись. Мартын хмыкнул, разлепил сжатые от боли в плече губы.
-Чего надо?
- Мартын, оставь Нюшу. Моя она, зразумей[2] ты! – Егор похлопал лошадку:
-Тпррру! Стой.
Мартын сердито дернул за уздцы, лошадь всхрапнула, мотнула головой.
-Она не лошадь. Девка, – одернул однорядку, потер ломившее тупой болью плечо
-Она мне с детства люба. Сколько с ней хлебнули, когда в лесе прятались, Ждал, пока она вырастет, а тут ты. Жаних, явился – не запылился.
-Явился, а что мне? Тут уж судьба. Моя она. И мила она мне поболе. И я ей мил.
-Неправда твоя. Брешешь!
-Не брешу. Спытай у ей самой.
- Уезжай, Мартын. Нечего тебе тут делать. Моя она, - упрямо повторял Егор. Убеждать Мартына не хотелось. То, что его жизнь без Нюши и не жизнь вовсе, никакими словами не объяснить.
-Это мне нечего? Не тебе решать, Егорша. Я монастырь строю.
-Строй, только нечего к Андрею ездить без нужды. Чего повадился?
-У тебя точно не спрошу, куда ездить.
-Ну, не хочешь добром – будет худо.
-Гляди, Егорша, худо, так худо…
Татьяна Харитонова,
писатель