На книги Юнгера меня «подсадил» замечательный петербуржец Виктор Сергеевич Правдюк, когда три года назад был у меня в Калуге. Он так ярко и увлекательно рассказывал о нем, о его жизни и произведениях, что мне (до того ровным счетом ничего не знавшего об авторе «Сердца искателя приключений», «Садов и дорог» и «Ухода в лес», что–то смутно слышавшего о Националистической революции периода Веймарской республики) стало по–звериному интересно найти, прочитать, осмыслить.

Найти... Легко сказать! Найти и купить переведенные на русский книги Эрнста Юнгера оказалось совсем непросто. Тут я впервые понял, что такое культовый автор. Он вроде бы издан, а попробуй купи, скажем, выпущенный издательством Ad Marginem в 2000 – 2007 гг. оранжевый трехтомник «В стальных грозах» / «Излучения» / «Годы оккупации»... Не найдешь и не купишь. А если и повезет (как мне), то купишь за очень большие деньги. Сейчас у меня – две полки собранной юнгернианы, и выполненный новосибирскими скульпторами изящный бюст писателя. И это еще не все. Есть русские издания, которые я так и не нашел. Надеюсь, что пока.

Вместе с тем, Юнгера в нашей стране до сих пор не знают, он известен лишь тонкому слою ценителей серьезной литературы. В советский период о нем (как и о родственном ему по духу Николае Гумилеве) не говорилось ни слова. Это и понятно. Оба они – немец и русский – отрицали марксистские «ценности» самим фактом своего существования. В 1990–е годы что–то юнгерновское у нас стало появляться, но в гомеопатических дозах. А потом пришло совсем уж нелитературное время, когда читателей в России сменили телезрители и пользователи соцсетей. Сейчас книга (в бумажном варианте) либо элемент отжившей культуры, либо предмет роскоши.

Юнгер, кстати, все это предвидел и описал в своих произведениях. Но он сделал и значительно большее, показав выход из жизненного тупика тем, кто ищет этого выхода. Во всяком случае, своим читателям он предлагает думать, он не развлекает, а увлекает быстрой и гибкой, предельно афористичной прозой, направлением мысли, оценками происходящего, сопоставлением реальности с прошлым, личного опыта с опытом других значительных в мировой истории людей – художников, поэтов, мыслителей, полководцев...

«Под «Уходом в лес», – пишет Юнгер в своей провидческой книге с одноименным названием, – мы понимаем свободу одиночки в этом мире. Ушедшим в лес мы называем того, кто в ходе великих перемен оказался одиноким и бесприютным и, в конечном счете, увидел себя преданным уничтожению. Ушедший в лес решается оказать сопротивление, намереваясь вступить в борьбу, скорее всего, безнадежную. Таким образом, ушедший в лес – это тот, кто сохранил изначальную связь со свободой, которая с точки зрения времени выражается в том, что он, сопротивляясь автоматизму, отказывается принимать его этическое следствие, то есть фатализм».

«Человек может гармонировать с силами времени, а может стоять к ним в контрасте. Это вторично. Он может на любом месте показать, чего он стоит. Этим он доказывает свою свободу – физически, духовно и нравственно, прежде всего в опасности». Эти слова уже из другой книги – из философской повести «На мраморных утесах», написанной в 1939 году и предсказавшей неизбежный крах любой тоталитарной системы – нацистской, советской, олигархической...

Эрнст Юнгер предельно современен для наших дней. Собственно, он во многом опередил и свое время, и даже нынешнее, заглянув далеко вперед. Я мог бы сказать, что это – писатель будущего. Если только... это будущее у нас есть.

 

---

На мой взгляд, он был, прежде всего, поэтом, хотя и не писал стихов в общепринятом смысле, а уж потом – писателем, философом... Первая книга, принесшая ему европейскую известность и настоящую славу в Германии, роман «В стальных грозах» 1920 года, сотканный из фронтовых дневников – это, в сущности, поэма о войне. Никто ни до него, ни после так о войне не писал. И, я думаю, никто уже не напишет. Холодный ум и сентиментальность, железная воля и романтическая любовь к жизни, любопытство исследователя и фотографическая память происходящего – все это черты автора «Стальных гроз», книги, предъявившей миру Эрнста Юнгера. Потом было много других – умных, острых, стилистически отточенных произведений, юнгерниана насчитывает десятки томов. Эти книги еще только приходят к нам, российским читателям, мы только лишь открываем для себя автора, давно уже ставшего мировым классиком. Но это открытие символично, – вместе с Юнгером мы заглядываем и в собственные души, выпрямляем, выстраиваем их. Мысль, выраженная словом... Слово, одушевленное мыслью... Время Эрнста Юнгера не кончилось с ХХ веком, оно продолжается.

 

Дмитрий Кузнецов,

поэт, журналист, член Попечительского совета РПО им. Императора Александра III

(г. Калуга)

 

 

ИЗБРАННЫЕ ФРАГМЕНТЫ И ЦИТАТЫ ИЗ ПРОИЗВЕДЕНИЙ ЭРНСТА ЮНГЕРЯ

(составлено Дмитрием Кузнецовым)

 

Язык является частью собственности, своеобразия, Отечества человека, его наследия, которое достается ему, хотя он и не осознает всего его богатства и изобилия. Язык не только подобен саду, цветами и плодами которого наследник может подкрепляться до самых преклонных лет; он также суть одна из величайших форм имущества вообще.

Подобно свету, делающему зримым мир со всеми его картинами, язык делает эти картины понятными в их самом сокровенном, и нельзя представить себе мир без языка, как ключа ко всем его сокровищам и тайнам. Законодательство и господство во всех зримых и даже незримых царствах начинаются с поименования.

Слово есть строительный материал духа, и в этом качестве оно служит ему для возведения самых дерзких мостов; и в тоже время язык есть высшее средство поддержания власти. Всем завоеваниям стран, осуществленным и замысленным, всем постройкам и дорогам, всем схваткам и соглашениям предшествуют прозрения, проектирования и заклинания в слове и в языке, а еще раньше – в поэзии.

Можно даже сказать, что существуют два вида истории, одна есть история мира вещей, другая – история мира языка; и эта вторая способна предоставить не только наивысшее постижение мира, но более действенную силу. Даже пошлость для того, чтобы существовать вынуждена вновь и вновь прибегать к этой силе, даже если ей приходится применять для этого насилие. Но болезнь проходит и преображается в поэму.

Существует старая ошибка, будто бы по состоянию языка можно сделать вывод о том, стоит ли появления поэта ожидать, или не стоит. Язык может находиться в полном упадке, и поэт может родиться в нем, как лев – в пустыне. Так и после самого бурного цветения, плодов может и не быть.

 

+++

-Грязь и пыль пристают лишь к поверхности.

-(О марксизме и левых теориях). Во время восстания эти учения служат для потрясения порядка, а после того как господство достигнуто, они призваны увековечивать ужас.

-Там, где экспроприация противостоит собственности как идее, как неизбежное следствие наступает рабство.

-Львиная доля богатств, несомненно, окажется у бюрократии, особенно при том распределении, при котором остальным достается только налоговое бремя.

-Когда рыбу делят на всех, большинство довольствуется костями.

-Проводя учет своего имущества, следует различать те вещи, которые не стоят жертв, от тех вещей, за которые стоит бороться.

-«За» означает необходимость, «против» – свободу. Исторический процесс развивается так, что обе силы, как необходимость, так и свобода, влияют на него. История деградирует, когда одна из этих сил отсутствует.

-Слово есть строительный материал духа, и в этом качестве оно служит ему для возведения самых смелых мостов. В то же время язык есть высшее средство поддержания власти. Всем завоеваниям стран, осуществленным и задуманным, всем постройкам и дорогам, всем схваткам и соглашениям предшествуют прозрения, проектирования и заклинания в слове и языке, а еще раньше – в поэзии.

-Всякий человек бессмертен, в нем есть вечная жизнь, неисследованная, но все же обитаемая страна, от которой человек может отречься по собственной воле, но которой его не способна лишить никакая временная сила.

-(О вожде народа). Он полон человеколюбивых теорий и все же демонстрирует склонность к страшному, ни законом, ни международным правом не ограниченному насилию, когда его ближние и соседи не вписываются в его систему.

-По сути, тиранию и свободу нельзя рассматривать по отдельности, даже если с точки зрения временности они и сменяют друг друга. Можно, конечно, сказать, что тирания упраздняет и отменяет свободу – но, с другой стороны, тирания становится возможной только там, где свобода стала ручной и низвела сама себя до пустого понятия.

-Там, где плебисцит облачается в форму свободных выборов, большое значение придают их тайному характеру. Диктатура тем самым стремится доказать, что она опирается не только на подавляющее большинство, но и что ее одобрение есть выражение свободного волеизъявления отдельных людей. Искусство управления заключается не только в том, чтобы ставить правильные вопросы, но и в правильной режиссуре вопрошания, право на которую монополизировано. Режиссеры должны представлять весь этот процесс в форме оглушительного хора, возбуждающего ужас и восхищение.

-Избиратель оказывается в безвыходном положении, когда к свободному волеизъявлению его приглашает власть, которая со своей стороны не намерена придерживаться правил игры. Это та власть, которая требует с него присяги, когда сама она живет нарушением присяг.

-От человека, который при так называемом голосовании за мир проголосовал против, в любом случае следует ожидать сопротивления, особенно когда правитель оказывается в трудном положении. И наоборот, нельзя с той же уверенностью рассчитывать на поддержку остальных 99%, если положение дел в стране станет неустойчивым. Меньшинство в такой ситуации подобно лекарству с сильным и непредсказуемым действием, инъецированному в государство.

-Человек, даже если он не в пустыне, все равно влачит жалкое существование в зоне оскудения, например в промышленном городе, где ему доступны только отблески и дуновения огромной силы бытия.

-Сопротивление Ушедшего в Лес абсолютно, оно не знает ни нейтралитета, ни помилования, ни заключения в крепость. Он не ждет, что враг признает его аргументы, не говоря уже о том, что тот поступит с ним благородно.

-Поэт, помогающий человеку вернуться к самому себе, и есть Ушедший в Лес.

-Он собирается защищать себя, не только используя средства и идеи времени, но и сохраняя открытый доступ к силам, превосходящим временные и полностью неподвластным никаким переменам. Тогда он может решиться на уход.

-Таким образом, два качества предполагаются у Ушедшего в Лес. Он не позволяет никакой превосходящей силе диктовать себе закон, ни пропагандой, ни насилием.

-Как в бедственном положении можно обрести нечто третье, что никогда не погибает полностью во всех переменах? Пожалуй, только в качестве одиночки, в своем человеческом бытии остающемся непоколебленным.

-Кто избегал катастроф, тот знает, что он, в сущности, обязан этим помощи простых людей, над которыми не имели власти ни ненависть, ни ужас, ни автоматизм расхожих мнений. Они сопротивлялись пропаганде с ее поистине демоническими нашептываниями.

-Нейтралитет равносилен самоубийству: как говорится, с волками жить – или по–волчьи выть, или вступить с ними в бой.

-Молчание – это тоже ответ. Нас спросят, почему мы промолчали тогда–то и там–то, и нам придется расплачиваться за это

-Дело не в том, чтобы не платить времени дань, которую оно требует, – свободу и долг вполне возможно сочетать.

-Корабль означает временное, Лес – вневременное бытие. В нашу нигилистическую эпоху распространился обман зрения, благодаря которому все движущееся кажется значительнее того, что покоится. На самом же деле все то, что сегодня развертываются благодаря своей технической мощи, все это есть лишь мимолетный отблеск из сокровищниц бытия. Если человеку удастся хотя бы на малое мгновение приобщиться к ним, он приобретет себе безопасность: все временное утратит для него не только свою грозность, но и свою кажущуюся осмысленность.

-Растет число тех, кто стремится покинуть Корабль, и среди них есть как горячие головы, так и добрые души. В реальности это означает сойти с судна в открытом море. И тогда приходят голод, каннибализм и акулы.

-Страх принадлежит к числу симптомов нашего времени. Он стал тем более пугающим от того, что принадлежит эпохе большой индивидуальной свободы, когда даже нужда, как ее, например, изображал Диккенс, стала почти неизвестной. Как же дошло до подобной перемены? Если вам нужен конкретный день, то ничто не подходит лучше, чем день гибели «Титаника». Здесь ярче всего контраст света и тени: высокомерия прогресса и паники, повышенного комфорта и разрушения, автоматизма и катастрофы – проявившийся в транспортной аварии.

 -По сути, растущий автоматизм и страх тесно друг с другом связаны, как раз в той степени, в какой человек отказывается от способности принимать решения в пользу технического облегчения жизни. Это приносит ему разнообразные удобства. Но вместе с этим с необходимостью происходит и дальнейшая утрата свободы. Одиночка в обществе больше не подобен дереву в лесу, скорее он подобен пассажиру быстро передвигающегося транспорта, который может называться «Титаником», а может и Левиафаном. Пока погода хороша, а виды приятны, он едва ли замечает то состояние минимальной свободы, в котором он оказался. Наоборот, наступает оптимизм, ощущение силы, навеянное скоростью передвижения. Все меняется, когда появляются огнедышащие острова и айсберги. И тогда техника не только превращается в нечто далекое от комфорта, но и становится заметным недостаток свободы – если бы дело касалось победы над стихийными силами, одиночки бы сохранили свою силу, осуществляя свою абсолютную командную власть.

-Можно ли ослабить страх, пока автоматизм не только продолжает существовать, но и, как можно предположить, продолжает совершенствоваться? Можно ли, оставаясь на Корабле, в то же самое время сохранять способность принимать собственные решения, что означает – не терять своих корней, укрепляя их связь с первоначалом? Это и есть подлинный вопрос нашего существования.

-Это также вопрос, стоящий за каждым страхом сегодняшнего времени. Человек вопрошает о том, как он может избежать уничтожения. Если в эти годы в любой точке Европы вы разговоритесь вдруг со знакомыми или незнакомыми людьми, то беседа вскоре обратится к общему, и обнаружится весь масштаб бедствия. Вы обнаружите, что почти все эти мужчины и женщины охвачены той паникой, которая была неизвестна у нас со времен раннего средневековья. Увидите, что они отдаются своему страху со своего рода одержимостью, открыто и без стыда выставляя на обозрение его симптомы. Окажитесь при каком-то состязании душонок, спорящих о том, что лучше – убежать, спрятаться или совершить самоубийство, и, сохраняя полную свободу, размышляющих о том, какими средствами и уловками приобрести им расположение ничтожеств, если те приходят к власти. И с ужасом догадаетесь, что нет той подлости, на которую они не согласятся, если это потребуется. Среди них вы увидите сильных, здоровых мужчин, с детства участвующих в соревнованиях. Спросите себя, зачем же они тогда занимаются спортом.

-Ныне люди не только напуганы, но сами в то же время пугающи. Их настроение переходит от страха к открытой ненависти, если они видят, как слабеют те, кого они только что боялись. И не только в Европе встречаются подобные сборища. Паника еще сильнее сгущается там, где автоматизм нарастает и приближается к совершенным формам, как, например, в Америке. Там паника находит себе лучшую пищу; она распространяется по сетям со скоростью, которая может соперничать со скоростью молнии. Уже сама потребность получать новости по нескольку раз в день есть признак страха; воображение разгоняется и застывает на высоких оборотах. Все эти антенны больших городов подобны волосам, вставшим дыбом. Они как будто вызывают демонов.

-Несомненно, Восток не представляет собой исключения. Запад боится Востока, Восток боится Запада. Во всех точках мира живут в ожидании ужасающих нападений. Во многих местах к этому прибавляется страх гражданской войны.

-Грубый политический механизм – не единственный повод для подобного страха. Кроме этого существует много других бесчисленных ужасов. Они приносят с собой ту неуверенность, в которой всегда надеются на врачей, избавителей и чудотворцев. Все, что угодно может стать предметом для страха. Это предвестник гибели более явный, чем любая физическая опасность.

-Одиночка все еще обладает органами, в которых мудрости больше, чем во всех организациях, вместе взятых. Это проявляется даже в самой его растерянности, в самом его страхе. Если он измучил себя поисками выхода, отходного пути, то он тем самым демонстрирует поведение, соответствующее близости и масштабу угрозы. Если он не доверяет валютам и обращается к вещам, то он ведет себя, как тот, кто все еще знает разницу между золотом и цветными бумажками. Если он в богатых, мирных странах просыпается ночью от ужаса, то это столь же естественно, как чувствовать головокружение на краю пропасти. Нет никакого смысла убеждать его в том, что пропасти не существует. И если что–то и достойно обсуждения, то только то, насколько жестким будет падение.

-Мы ведь вовлечены не только в национальное крушение, но и в мировую катастрофу, о которой вряд ли можно сказать, а тем более предсказать, кто здесь на самом деле победитель, а кто побежденный.

-Недоверие растет вместе с согласием. Чем больше доля хороших голосов приближается к 100%, тем больше будет число подозреваемых, поскольку предполагается, что сторонники сопротивления согласно очевидному статистическому правилу переходят в то ненаблюдаемое состояние, которое мы назвали Уходом в Лес. Отныне под наблюдением должен быть каждый. Слежка протягивает свои щупальца в каждый квартал, в каждый дом.

-Человек склонен полагаться на машины или уступать им, даже тогда, когда он должен черпать силы из собственных источников. Это объясняется нехваткой фантазии. Человек должен осознавать тот предел, за которым он не может себе позволить отдавать на откуп свое собственное суверенное решение. Пока все в порядке, есть в кране вода и ток в розетке. Но если жизнь и собственность окажутся в опасности, телефон волшебным образом позовет пожарных и полицию. Большой риск скрыт в том, что человек слишком уверенно на эту помощь полагается, и потому оказывается беспомощным, когда она не приходит.

-За любой комфорт нужно расплачиваться. Положение домашнего животного влечет за собой положение убойного скота.

-Катастрофы проверяют, в какой мере людские массы и народы сохранили свою подлинную основу. Уходят ли по-прежнему их корни прямо в почву – вот от чего зависит их здоровье и выживание по ту сторону цивилизации с ее застрахованностью.

 -Это становится заметным в момент самой страшной опасности, когда машины не только изменяют человеку, но и бросают его в самом беспросветном окружении. И тогда он должен сам решить, признает ли он партию проигранной, или же будет продолжать ее своими собственными, глубинными силами. В этом случае он решается на уход в Лес.

-Нужно признать, что отстаивать свободу сегодня стало особенно трудно. Сопротивление требует больших жертв; этим и объясняется численное превосходство тех, кто предпочитает подчинение. Тем не менее только свободный способен творить подлинную историю. История – это форма, которую придает судьбе свободный человек.

-Место свободы вовсе не там, где просто существует оппозиция, и также не там, куда можно добраться бегством.

-Если во времена господства непосредственного насилия, затянувшегося, быть может, надолго, находятся одиночки, хранящие знание о правом и справедливом, даже оказавшись в числе жертв, то искать нам необходимо именно здесь.

-Под Уходом в Лес мы понимаем свободу одиночки в этом мире. Этим термином мы также выражаем трудность, и даже заслугу, состоящую в том, чтобы быть одиночкой в этом мире. В том, что положение одиночки изменилось и неизбежно еще изменится, не подлежит сомнению, но вместе с тем изменилась также и свобода, хоть и не в своей сути, но, несомненно, в своей форме.

 

Фрагменты из книги «Уход в лес», 1951 год.

 

+++

«Даже если бы я родился в тюрьме и никогда не видел ни звезд, ни морей, ни лесов, и тогда мне хотелось бы иметь представление о том, что где–то существует свобода без границ в пространстве и времени».

«Помощь часто приходит откуда не ждешь, от тех, кто кажется еще слабее тебя».

«На столе у него всегда урожай, взращенный по–старинному, и его хлеб – это по–прежнему хлеб, а вино – все то же вино, в то время как вообще–то и хлеб уже не хлеб, и вино – не вино. А какая–то подозрительная химия. Нынче надо быть несметно богатым, чтобы избежать этой отравы».

«Лошади, эти великолепные животные вымерли, исчезли с улиц и дорог, из деревень и городов и уже много лет никого не несли в атаку. Их повсюду заменили автоматы. Соответственно изменились и люди: стали механическими, предсказуемыми, иногда мне вообще кажется, что меня не люди окружают. Прежде слышалось что–то старинное, вроде звука трубы с первыми лучами солнца и ржания лошадей, отчего сердце сладко сжималось. Все теперь в прошлом».

«Чем объяснить эту пагубную тенденцию к пустой, плоской и пошлой жизни? Разумеется, работа в городе легче, пусть и не такая здоровая, и приносит больше денег, занимает меньше времени и, вероятно, доставляет больше удовольствия. День на селе обычно долог и тяжел. И все же эта городская серость не стоит деревенских выходных, сельского праздника. А что нет от этой жизни счастья, заметно по вечному недовольному выражению лиц. Неудовлетворенность перевешивает в конце концов все остальные настроения и становится почти религией. Где воют сирены, там жизнь ужасна».

«Осталось, пожалуй, только заменить людей на роботов, чтобы они производили других роботов».

«Есть на свете страны, где каждый следит за каждым и сам на себя доносит, если понадобится».

«Человеческое совершенство и технический идеал несовместимы. Если мы стремимся к одному, то приносим в жертву второе. Либо одно, либо другое. Тот, кто это осознал, будет работать только над чем–то одним. Технический перфекционизм стремится к предсказуемости, просчитанности. Человеческое совершенство непредсказуемо. Поэтому идеальные механизмы так блистательно страшны и притягательны, они вызывают ужас и одновременно титаническую гордость, а за этой гордостью следует не понимание, но катастрофа».

«Всякое поколение превозносит свою молодость».

«Сегодня просто трусят, а прежде боялись еще и своей совести».

«Мы ведь привыкли отдыхать как можно дальше от нашей профессиональной сферы. Генералы вряд ли играют в оловянных солдатиков, а почтальоны не станут в воскресный день по доброй воле бегать по городу. Говорят, клоуны в своих четырех стенах вообще серьезны и даже печальны».

«Имя, которое произносится шепотом, обладает большей властью, нежели то, что выкрикивают на площадях».

«Это правительства меняются, а личные дела – они незыблемы».

«Экономический абсурд допускается там, где в игру вступает власть».

«Стоит нарушить равновесие, и отвратительное начинает преобладать».

«Бесстыдство растет пропорционально филантропии».

«Бывают люди, которым невыносим один вид клубники или вареных раков, вообще любого блюда красного цвета. А иных, вроде меня, тошнит при виде отрезанных ушей».

«Ради женщины мужчина действительно совершает такое, чего никогда не сделал бы для себя».

«Один–единственный человек способен обнаружить в себе такие сокровенные глубины, черпать оттуда такие силы и питать другого человека такими богатствами, какими не мог бы нас одарить ни Цезарь, ни Александр Македонский. Там в глубине, внутри и есть наше королевство, наша монархия, наша лучшая республика. Там наш сад, наше счастье».

«Любая муха–однодневка, всякая раковина–сердцевидка совершеннее и долговечнее, чем великий Вавилон. Над ними трудился сам Создатель».

«Сегодня выживает тот, кто больше не верит ни в какой счастливый конец, кто сознательно от него отказывается. Не бывает целого счастливого века, но бывает счастливый миг, мгновение счастья и свободы».

«Остается лишь утешать себя предположением, что в Истории и над Историей властвует смысл, который нам не дано постичь имеющимися у нас средствами. Нам неведомо и нельзя познать, что есть сама суть Истории, ее абсолют, что есть там, по ту сторону времени. Мы предполагаем, но нам неизвестен приговор последнего суда. Вдруг там в конце – ослепительный свет, разрушающий любые преграды».

 

Фрагменты из романа «Стеклянные пчелы», 1957 год.

 

+++

Запад развил множество наук и способен даже сущую мелочь поставить на научную основу. И все же науки счастья он не создал. Скорее можно сказать, что отовсюду, куда он проникает со своими методами и инструментами, счастье уходит, несмотря на приток энергии. Люди становятся сильнее и богаче, но не счастливее. Чем больше средств, тем ниже удовлетворенность. Вероятно, рост одного и убывание другого прямо взаимосвязаны на основании некоего закона потребления удачи.

Человек, у которого нет времени (это наша отличительная черта), едва ли может быть счастливым. Ему недоступны такие источники радости и утешения, как досуг, вера, красота в искусстве и в природе. Он не испытывает на себе их благотворной силы. Поэтому его работа не венчается благословенной не-работой, а знания не восполняются и не обретают смысла через не-знание. Это всегда приобретает наглядную форму при ослаблении того, что мы называем культурой.

Могут возникнуть опасения, что спад достигнет такого уровня, на котором перестанет восприниматься как таковой: комфорт заменит счастье, эстетические потребности будут удовлетворяться машинами, красота сделается измеримой. Однако для сравнения останутся если не другие пространства, то другие времена – например, эпоха, запечатлевшаяся в музыке Моцарта. О том, что люди чувствуют некий недостаток, свидетельствует то чрезвычайное удивление, которое они испытывают, когда на их горизонте появляется мудрец.

Впрочем, не только другие времена и пространства, не только исключительные личности указывают человеку нашей культуры на ее упадок. В собственной груди носит он ощущение нехватки чего–то и ищет выхода из строгого порядка, методически завоевывающего мир. Эти рамки давят на человека, словно голые стены тюремной камеры, которые он ощупывает в поисках какой–нибудь щели или хотя бы очертания замурованного окна.

В том, что касается наших рациональных притязаний, от нас можно очень дешево отделаться. Если человек заперт в темной башне и ходит по кругу, трогая каменную кладку, ему нетрудно внушить, будто он соприкасается с бесконечностью. А вот убедить его в том, что он счастлив, не получится. До самого конца, до последнего вздоха будет он хранить представление о чем–то другом, безгранично великом, о потоке света, который освободит и умиротворит его, даже если он никогда не видел солнца и не слышал своего имени.

 

«An der Zeitmauer» / «Перед стеной времени», 1959 год.

 

+++

Смысл труда состоит не в том, чтобы создавать прибыль и формировать заработную плату, а творить ценности во имя нации, без которых она не могла бы развернуться во всем богатстве своих проявлений. Поэтому труд всегда обращен вовне, обладает некой военной ценностью, каждое касание машины равносильно выстрелу в противника, а каждый рабочий день – армейскому марш–броску.

Время ставит перед нами другие задачи, отличающиеся от проблем исторического материализма, значение которого для жизни состояло не в осуществлении социальных программ, а в определении нового вектора для разного рода энергий и напряжении воли к власти. Если движение исчерпало себя, эксплуатируя одну и ту же идею и выдавая за откровение давно известное, то любые громкие слова будут уже не патронами, а всего лишь стреляными гильзами, терминами из историко–философского словаря.

Основополагающее различие между марксизмом и национализмом состоит в том, что первый считает решающим фактором общность духа, а второй – общность крови. Поэтому нация, само существование которой марксизм отрицает, имеет для национализма высшее метафизическое значение, определяющее остальные ценности, в том числе и ценность труда. Здесь нас интересуют вовсе не заработная плата и прибыль – два столпа морального мира классовой борьбы, а исключительно его значение для нации как превосходящего целого, которое важнее суммы своих частей.

Экономика – не механический результат, а органический элемент национальной жизни. Труд – тоже выражение нации, а рабочий – один из ее членов. Любая попытка вырвать рабочего из этих живых связей, подводя его под пустые категории «человечества» или интернациональных интересов, – государственная измена интеллекта по отношению к крови.

Только такой взгляд на труд как на нравственное деяние, а не механический результат, оцениваемый по принципам тейлоровской системы и имеющий точный денежный эквивалент, дает рабочему то, что важнее всякого повышения зарплаты, дает ему ощущение достоинства созидающего человека, чего в марксистско–капиталистическом мире нет и в помине. Ибо никакое повышение зарплаты не способно изменить ситуацию наемного рабства: бесчестье останется бесчестьем, сколько бы за него не платили.

Не заработная плата, а только глубокое понимание смысла работы может преодолеть механический дух нашей эпохи, гнетущий всякого творческого человека. Потому нелогично ожидать от наемного работника, что он будет жертвовать собой ради великих идей, которые созданы лишь для свободных сынов свободных людей. Когда рабочему отводится роль своего рода машины, наделенной всеобщими правами человека, а его труд означает для кого–то не более чем расходную статью, которую к тому же все время стремятся урезать, то очень скоро зеркальное отражение такой установки появляется и в душе масс. Отсюда неизбежно вытекают всеобщая ожесточенная борьба за прибыль и уничтожение всех действительных ценностей. Тогда Отечество кажется лишь выдумкой эксплуататоров, а все государственные институты превращаются в средства для принуждения, поскольку в мире, где деньги представляют собой главенствующую идею, все ценности неизбежно становятся продажными, вся власть – подкупной, а значит, создается богатая почва для разлагающей деятельности.

Этот процесс не способен остановить ни капитализм, ни марксизм, поскольку и тот, и другой связаны с ним тысячью нитей. Остановить его может лишь новая, глубокая оценка жизни и подчинение изменяющего рассудка глубокому чувству. Эта борьба – задача национализма, он один может попробовать вырвать экономику из лап собственнических интересов.

А потому я не верю, что коммунизм может нас спасти. Ибо коммунизм – не что иное, как наследие позднего либерализма, конечное и примитивное следствие из чисто рассудочного мировоззрения. Если даже и случится пролетариату победить в нашей стране (а либерализм, верный своей двойственной природе, будет ему не столько мешать, сколько всеми силами помогать), то к власти придет именно та часть массы, которая обладает наиболее ярко выраженными собственническими инстинктами. Мы совершим несправедливость по отношению к лучшей части рабочих, обладающих сильной волей и жаждущих образования, если распахнем перед ними двери пыльных кабинетов, этих паноптикумов материализма, где от живого присутствия духа не осталось и следа! Нет, вместо того, чтобы тешить академическое самолюбие его духовных отцов, доводя до последнего предела насилие над жизнью, мы лучше задумаемся о том, как укрепить наши кровно–родственные узы.

 

Авангард национализма оторвался от главных сил, однако мы знаем: настанет день, когда наша позиция окажется единственно верной.

 

Статьи «Националистическая революция», 1926 год и «Наша боевая позиция», 1927 год.

 

+++

«Нас было пятеро, я и четыре солдата. У нас был один пулемет, почти без боеприпасов. Нам противостояли тысяч десять демонстрантов. Им ничего не стоило смести нас с пути. Я приказал сделать одну предупредительную очередь в воздух. Толпа мгновенно разбежалась. Меня охватило странное чувство». (Дневниковая запись, начало 1920–х гг.).

«Коммунизм – не восстание против общества, а его последний скучнейший триумф». (Из книги «Рискующее сердце», 1929 г.).

«К наиболее опасным сомнениям, особенно в эпоху, когда низость гримируется маской высшей человечности, относится сомнение в том, что мечты – это действительность, сомнение в том, что есть область, где оценки более смелой, более возвышенной жизни сохраняют свою незыблемость, короче говоря, сомнение в том, что еще есть люди». (Из книги «Рискующее сердце», 1929 г.).

«Русские классики, пожалуй, из тех, кого я перечитываю особенно часто и охотно. Только в самое последнее время я перечитал таким образом «Отцов и детей» Тургенева, «Тараса Бульбу» – ах, какая вещь – и «Ревизора», которого помню с раннего детства, это была любимая пьеса моего отца. Кроме того, вновь и с огромным наслаждением перечитал ранние повести Достоевского, почти забытые мною. И «Бесов», забыть которых невозможно. Редчайшей, пророческой силы книга! Достоевский – универсум, в него, как в резиновый автобус, можно при желании запихнуть всех писателей ХХ века.

Мои личные впечатления от России приходятся на особое время. Я ведь был послан туда в разгар войны Роммелем, полагавшими, во–первых, что мне будет любопытно взглянуть на страну победившего социализма вблизи, и во–вторых, с моей помощью прощупать настроения русского генералитета. Ведь у нас уже тогда вынашивался антигитлеровский заговор. Вот его участникам и хотелось узнать, нет ли подобного антисталинского заговора в России и нельзя ли договориться с русскими на предмет параллельного свержения деспотии. Однако, побывав на нескольких допросах русских генералов, я был вынужден разочаровать немецких коллег: у меня сложилось впечатление, что русским, прижатым к стене, не до интриг.

Помню, на Кавказе во время допроса пленного русского офицера я спросил его через переводчика–прибалта: «Как вы относитесь к советскому режиму?» На что последовал гордый ответ: «Такие вопросы с посторонними не обсуждают». Этот ответ меня восхитил. Это была словно бы живая сцена из «Войны и мира».

В последние годы политические события в России приковали, естественно, и мой интерес. Но я не хотел бы торопиться с выводами и заключениями. Для них, по–моему, еще не настало время. Надежды надеждами, а реальность реальностью. Так что поживем – увидим». (Из интервью Эрнста Юнгера, «Иностранная литература», №8, 1990 г.)