Глава 23.

 

Бирюк уехал из Ольховатки еще в октябре. Уехал спешно, лишь собак своих к Арине определи и исчез. Так долго не было его, что уж зашептались сельчане недобро: сбежал лешак окаянный! А иные предполагали, что не своей охотой так задержался он: не иначе как приключилось худое. Никто в Ольховатке не любил Таманцева, но всем был он любопытен, а оттого долгое отсутствие его не могло не стать поводом для споров и пересудов. Андрей же Григорьевич уверен был, что если только худого чего не вышло, так возвратится Бирюк.

К концу октября что-то странное произошло в деле строительства полигона. Выборы миновали, и Лекарев ожидал, что вот-вот перейдет орда в наступление, и придется последний бой давать – почти безнадежный. Но наступления не последовало. Вагончики с обозленными рабочими еще стояли на месте, но всякая активность вдруг прекратилась, не приезжал больше тучный подрядчик и его мордовороты-чоповцы. Лишь несколько из них оставались «на позициях» - сторожа хозяйское добро и «рабов».

Наконец, пришел день, когда «рабов» стали вывозить…

- Зима на носу, - рассуждал Санька. – Небось в какое-нибудь теплое общежитие перевозят. Да и стройку начинать в такую погоду… Все ливнями смоет!

- Плевать они хотели на ливни, - не соглашался Андрей Григорьевич. – У нас в этакую непогодь половину дорог строят…

- Оно и видно, что по ним ездить нельзя!

- Зато люди верный доход иметь будут, - усмехалась Жанна. – Каждый год можно перекладывать покрытие и средства осваивать.

- За такое освоение во времена недоброй памяти расстреливали, и правильно делали!

- Правильно, сынок! Вот, только в те недобрые времена мы бы уж точно давно в земле сырой лежали или лагерную баланду хлебали где-нибудь на Колыме…

- Ладно, батя, я ж не к тому! Скажи лучше, нам-то что с людьми делать? Они и так померзли уже все…

Это вопрос вопросов был. С одной стороны, палаточный лагерь пора было эвакуировать. Все его обитатели уже успели, а иные и не по разу простудиться, а двое и пневмонию заработали. Так и уморить людей можно, в самом деле. Строителей-то и впрямь скорее всего вывезли в какую-нибудь общагу. А местным куда? Может, и вообще это отвлекающий маневр такой… Растекутся усталые протестанты по родным избам, разъедутся по городам и весям, опустеет лагерь – тут-то и перейдет враг в наступление! И уже не успеть будет людей собрать! Но и так оставлять их нельзя…

- Может оставить дежурный пост из нескольких крепких мужиков, а основной сменный актив в ближайшие деревни расселить, откуда быстро до места добраться можно?

- Не доберутся, эти в случае чего дороги перекроют…

- А другие варианты какие? Люди-то хворают. А то давай землянки им вырой с печурками! Как на фронте…

- Сами бы и вырыли. Как на фронте!

- Зря спорите, - Юля всегда была самым спокойным и рассудительным человеком в лекаревском семействе. – Они вам что, рабы, наемные работники, что вы тут решаете, в землянки их закопать или по домам распустить? Лагерь-то добровольный, вот, пусть сами добровольцы и решают, как быть. На сходе.

Схода, однако, не понадобилось. Увидев, что врага в поле зрения больше нет, добровольцы потихоньку сами стали разъезжаться по своим «базам», и Лекарев изо дня в день ждал, что явятся из тьмы дождавшиеся своего часа захватчики, сметут опустевший лагерь и начнут строительство. А тогда уж – пиши «пропало», не остановишь…

Первые морозы и снег окончательно разогнали намерзнувшихся активистов. Зато возвратился в Ольховатку – Бирюк. Да не один, а с Алешей, Зои-покойницы внуком! Не дожила бедная увидеть… Хотя в том состоянии, в каком принес мальчика в деревню Таманцев, не стоило бы бабке видеть его, удар бы хватил. Грязный, оборванный, истощенный, в ссадинах и ушибах, он едва подавал признаки жизни. Бирюк вытащил его из-подо льда, спас в последний миг от неминуемой гибели, рискуя собой. Сам герой, впрочем, о риске том не помянул.

- На автобус опоздал, пешком шел. Вижу зайчишка утопает. Ну, думаю, что бы дедом Мазаем не поработать, вытянул за уши, вот, вручаю общему попечению.

«Зайчишку» Лекарев, растерев спиртом и укутав в Симину шубу, немедленно отвез в больницу – к Петру. Гнал по ухабам, как заправский лихач, и всего более боялся, как бы маленький страдалец Богу душу не отдал – настолько плох он был. Но, знать, крепко уцепилась за хрупкое тело душа эта, и крепко молилась о нем праведница-бабка… Довез до больницы живого, вручил сыну:

- Смотри, Петька, чтоб живой был! Что б на ноги встал!

- Батя, я все же не Господь, - спокойно отозвался Петр. – Но все, что смогу, сделаю. Видать, огонь и воду мальцу пройти пришлось, на нем же живого места нет…

- Вытяни его, Петя, - уже вкрадчивее попросил Лекарев. – Нельзя же, чтобы столько пережив, он теперь, до дома дойдя, умер. Раз дошел, значит, Зоя его вымолила! Значит, жить он должен!

- В детдоме опять? Его ведь, как на ноги станет, туда упекут, дома-то у него нет теперь.

- Что значит нет! – вскипел Андрей Григорьевич. – Мы все ему дом! Все его семья! Если надо будет, так мы с матерью над ним опекунство оформим! Или, если мы старые, так Санька с Юлей! Нам вместе всем точно отказа не будет!

- Да… - согласился Петр, - нам отказа не будет…

Он, молчаливый от природы, не сказал больше ни слова, сосредоточившись на пациенте, но Лекарев без слов услышал то, что не договорил сын. Услышал, потому что в тот же миг подумал о том же сам.

А что же раньше-то?.. Что раньше мешало ему, Симе, Саньке с Юлей, которым после первенца Бог отчего-то так долго не хотел больше давать детей? Ферма, школа, деревня, храм… Все-то для людей делали, для многих людей, для всех людей. А об одном маленьком человеке забыли. Вернее, о двух – сироте-мальчике и сироте-бабушке. Знали их беду, сочувствовали ей, утешали Зою добрыми и правильными словами… Сколько вообще говорили они правильных слов! Сколько говорил их Лекарев, наставляя пестуемых своих жить, как Христос заповедал. Эх ты, борода! Христос заповедал! Вот, мальчонка-то этот и Зоя-страдалица и были, может быть, Христом, что зрак их приняв, стучал и просил помощи! А в ответ слышали что-нибудь вроде «Бог терпел, и нам велел»… Нам? Род неверный и лукавый! Мы – скорби ближних смиренно терпим, наставляем их терпеть. «Бог терпел, и вам велел», - так оно было бы честнее…

И к чему все эти слова были? Надо было просто оформить опекунство над мальчиком да и забрать в Ольховатку. И не пришлось бы бежать ему, и не выпало бы на его долю столько испытаний и мук, и Зоя, быть может, была бы жива еще, не сточила бы тоска ее прежде срока…

- Я во всем виноват… - сокрушенно проронил Андрей Григорьевич.

Сын, занятый Алешей, не то не услышал его, не то не подал виду.

Спасенный утопленник остался в больнице, сознание не спешило возвращаться к нему. Петр обещал ночевать на работе, лично следить за состоянием больного. Лекарев знал, что сын сделает все возможное и невозможное, чтобы вернуть Алешу к жизни. Но на душе тяжело и муторно было. Вот, так живешь-живешь, утвержденный в правоте своей и исправности, а потом вдруг обретаешь себя таким, каков есть. Грешным-грешным человеком…

А на другой день после занятий явился к Андрею Григорьевичу Бирюк. Только не тот Бирюк, каким он привык его видеть, каким знал, какой-то совсем другой Бирюк. А если вернее, то уже и не Бирюк вовсе, а – Сергей Васильевич Таманцев.

Борода и волосы его были аккуратно пострижены. Обычный охотничий наряд сменили вполне приличные джинсы, сорочка, полувер, плащ… Даже взгляд изменился как будто, не пронизывал больше, не колол спицами раскаленными. Прямо, спокойно и уверенно смотрели синие глаза. Ни слова не говоря, Таманцев поставил на стол перед Лекаревым спортивную сумку и расстегнул ее.

Ахнул Андрей Григорьевич, отшатнувшись инстинктивно: в сумке лежали аккуратные стопки банкнот – такой суммы Лекарев и во сне никогда не видел.

- Что это, Сергей Васильевич? Откуда?.. – спросил хрипло.

- Не бойтесь, не украл, - усмехнулся Таманцев. – Будем считать, что один человек вернул мне долг с процентами, набежавшими за многие годы…

- Рад… за вас, - растерянно отозвался Андрей Григорьевич. – А что же вы от меня хотите?

Бирюк расположился за передней партой, задумчиво посмотрел на Лекарева.

- Я, Андрей Григорьевич, многого хочу… А для начала, может быть, просто поговорить. Я, знаете ли, много лет с людьми не разговаривал. Думаю, не разучился ли? Не обратился ли в волка, каким меня полдеревни почитает?

Темнил опять странный человек. Но ничего не поделаешь, придется подыграть ему…

- О чем же вы поговорить хотите?

- О жизни, - коротко и серьезно ответил Таманцев, подаваясь вперед. – О моей жизни. Когда-то я работал день и ночь, чтобы из ничего сделаться большим человеком. Думал, знаете ли, мир облагодетельствовать, а тем, кто мир этот рушит, большой кукиш показать. Большим человеком я стал, очень большим. Вот, только кукиш показали мне. С высоких гор высоко падать… Можно и на смерть разбиться. Но я не разбился, только покалечился. И потерял все. Состояние, положение, имя, дело, друзей, свободу… Все! А теперь мне вернули… некую часть отнятого.

- И что же вы хотите от меня?

- Совета, дорогой Андрей Григорьевич.

- Как распорядиться некой частью?

- Нет, гораздо существеннее. Скажите, как жить, чтобы в собственной душе сохранить мир и покой? Свет? Ясность? Я когда спокойных и ясных людей вижу, завистью захожусь. Думаю, и как это у них выходит! Среди всего этого бедлама так светло жить и на мир смотреть! Ведь даже возмутительно как-то!

- Я, знаете ли, вчера у одра спасенного вами отрока зарок дал больше не поучать никого жизни.

- Так нарушьте этот зарок. Ради человека, отрока спасшего, это будет извинительно.

Лекарев пытливо посмотрел на Бирюка. Всерьез ли пытает или непонятную комедию ломает? Не поймешь этого странного человека! Больная душа, оскорбленная… Все же ответил, вздохнув тяжело:

- Есть несколько заповедей… Никогда не брать в долг и никогда не одалживать. Не одалживать, но дарить, отдавать безвозмездно, не требуя возврата. Не считать никого должным тебе, но себя – должным каждому. Ни от кого ничего не требовать, кроме как с себя. Прощать слабости других, но без всякого снисхождения судить свои. Не искать себе ни славы, ни чести, ни богатства.

- Быть смиренным и считать себя хуже всех? – усмехнулся Таманцев.

- Да, если угодно. Но «считать себя хуже всех» - эту мысль надо правильно понимать. Если человек отличный плотник, или классный летчик, или виртуозный музыкант, он это осознает, и это нормально. Вопрос, каково это сознание? Можно сознавать и заноситься надо всеми, восхваляя себя, а можно, помня при этом свои недостоинства, просто держаться со всеми и за свой талант не себя возносить, а благодарить Бога, потому что ведь всякий талант лишь он дает. За все дурное в себе судить нужно себя, за все хорошее – благодарить Бога. Вот – смирение. И никогда никому не завидовать. Не возноситься над стоящими ниже, потому что стоящий ниже может в чем-то оказаться и выше тебя, и не заискивать перед вышестоящими. Идти своим путем, своей правдой, не уклоняя ее в угоду чьим-то желаниям. Поверьте, этот путь легче других. Он узок, но на нем, гораздо меньше шансов поскользнуться, заблудиться, потерять себя. Прямой путь, Сергей Васильевич, всегда ведет к Богу.

- Прямой путь, - задумчиво повторил Бирюк. – Что ж, будь по-вашему. Пойдем напрямик, - он провел по волосам и перешел к делу, для которого, видимо, и требовалась ему эта прелюдия. – Вам нужен меценат, чтобы сохранить вашу школу, не так ли?

- Так, - подтвердил Лекарев.

- А мне нужно место, где я смогу возобновить дело, которое некогда у меня отняли.

- Какое именно дело? – насторожился Андрей Григорьевич.

- Когда-то я создал пансион для трудных подростков. Сирот, детдомовцев, малолетних правонарушителей. Я хотел, чтобы они одновременно получали образование, профессию, навыки трудовой жизни и совместной работы…

- Социализация, понимаю…

- Именно. Мои ребята жили при ферме. Учились по общеобразовательной программе, а одновременно работали на ферме и учились вести хозяйство, работать. По окончании школы они могли при моей поддержке получить высшее или среднеспециальное образование, дающее профессию нужную для работы на ферме. По получении такового, они могли вернуться на ферму, заключить контракт и работать на ней. Одиночки жили в общежитии, но могли своими силами построить себе дом. Молодожены получали помощь в строительстве такового. Если бы меня не разорили и не упекли на несколько лет, то некоторое число душ таким образом могло бы быть выручено для нормальной, достойной жизни…

- И теперь вы хотите возобновить этот проект здесь?

- Хочу. В Ольховатке уже есть первооснова для его реализации. Ваша школа и ваша ферма. Само собой, мои перевоспитуемые будут жить отдельно. Я построю для них дом, найму нескольких человек в качестве воспитателей. Это будет что-то вроде кадетского корпуса. Строжайшая дисциплина. Никакого свободного времени. Для такого контингента праздность – самое опасное и пагубное.

- Праздность опасна и пагубна для всех.

- Справедливо. Так, вот, мои ребята будут учиться в вашей школе и на вашей ферме. В дальнейшем каждому я выделю по небольшому наделу земли, чтобы они могли в соревновательном порядке воплощать на практике полученные агрономические знания. Подходящий контингент у нас под боком.

- Это вы о детском доме?

- Именно! Хорош дом, из которого дети от отчаяния бегают!

- Но кто же даст вам детей? Алешу и родной бабке не отдали.

- Дадут, - спокойно ответил Таманцев. – Если договариваться не с детдомовским боящимся, как бы чего не вышло, руководством, а начальством вышестоящим, дадут. И заметьте, если ребята здесь приживутся, будут заводить свои семьи, дома, ведь вся жизнь поменяется! Никакого вымирания и старения деревни! Напротив, она напитается новыми соками, начнет умножаться и развиваться!

- Вы забыли об одной «мелочи», - покачал головой Лекарев.

- О чем же?

- О мусоре. Если мусорный полигон будет построен, то Ольховатку да и все окрестности уже никакая школа, никакие благородные проекты не спасут.

- Он не будет построен, забудьте о нем, - прозвучал бесстрастный ответ.

Андрей Григорьевич с сомнением посмотрел на Бирюка. Тот улыбнулся:

- Я понимаю. Вы, вероятно, думаете: не пора ли вязать этого сумасшедшего? Что ж, не буду больше наводить тень на плетень. Объясняю коротко и по существу. 50% компании, которая должна была заниматься застройкой, принадлежала, а, вернее, была записана на человека, который завещал мне не совсем скромную сумму, часть из которой вы видите перед собой…

- Часть?

- Именно. А основная часть – это и есть те самые 50% акций…

- Вы хотите сказать, что…

- Да, этот монстр теперь наполовину принадлежит мне. Точнее, даже больше, так как я подстраховался, и у одного из мелких акционеров выкупил еще один процент… Само собой мне не нужна эта строительная корпорация, ею будет заниматься управляющий. Но никаких мусорных свалок она точно больше строить не будет.

Такого поворота Лекарев никак не мог ожидать. Дара речи лишился от удивления. Кто же это сидит теперь перед ним за первой партой отличников?.. Олигарх?.. Меценат-благодетель? И соблазнительно, и страшно, когда перед тобой оказывается человек, такие деньги, а значит и власть имеющий. Власть, которая может и тебя подчинить себе…

- Помнится, у вашего сына Петра тоже хороший проект есть. Земская больница? Она нам совершенно необходима. Наши люди не будут ждать, когда до них доберется «скорая», или трястись по ухабам до райцентра. Опять же! Некоторым городским больным вовсе не прописано лечиться в условиях городских больниц, где калечат не в меньшей степени, чем лечат. И чем плохо, если заботливые родственники за божескую плату поместят близкого человека для скорейшего восстановления на природу, где он будет дышать свежим воздухом, есть свежие продукты, получать хороший уход?

Голова шла кругом от этого напора! Сколько еще идей гнездится в этой голове?! Вот, уж Илья Муромец! Лежал-лежал в берлоге своей, думы думал. А потом как поднялся!.. И оказалось, что целый мир перевернуть надумал и сил накопил. Ну, пусть не мир, а отдельно взятую деревню…

- Мы, Андрей Григорьевич, должны показать пример… Пример того, что Россия, деревня русская – это не черная дыра, где одни пьяницы, убогие и жулики. Показать, как можно жить и работать по-настоящему! По-русски! Создать территорию жизни, если хотите! Территорию русской жизни! Чтобы все видели, что можно и у нас жить честно и достойно, и красиво! Что все от нас зависит!

- Да не все, Сергей Васильевич, - покачал головой Лекарев. – Вот, не завещал бы вам ваш человек состояние, и что бы от нас зависело?

- Если бы не вы, не люди, то полигон уже бы вовсю строился. А, может, и построен был бы. И школа уже была бы закрыта. Вы же на пути катка стали и задержали его. Без всякого состояния.

- Правда, люди наши героями стояли полгода, - согласился Андрей Григорьевич не без гордости.

- Так вы принимаете мое предложение?

Лекарев погладил бороду и улыбнулся:

- Ваше предложение, Сергей Васильевич, из тех, от которых невозможно отказаться. Но вы сами только что сказали о людях. Я ведь лишь – один из многих, равный среди равных. Конечно, я вам в ноги поклонюсь за поддержку школы. Конечно, Петр счастлив будет обустраивать больницу и работать в ней. И за всю семью мою скажу, что сиротский ваш проект мы поддержим. Однако, чтобы его приняли и поддержали люди, вам к ним обращаться надо. Сами понимаете, контингент непростой, и люди отнесутся к нему настороженно.

- Это естественно. При первом опыте они меня даже пожечь хотели – де я каких-то разбойников малолетних понавез. Тут для меня ничего нового нет. Будем убеждать. Привыкнут, в конце концов. К тому же, если наш проект в целом будет успешен, то они же, эти самые люди, наконец, рабочие места дополнительные получат, подняться смогут. И те, что не пропойцы, не голыдьба, не шваль, которая когда-то в комбеды набивалась и крепких хозяев разоряла, и в дома их вселялась, те свою пользу поймут.

Уверенно говорил Бирюк, жестко, без сантиментов. Странное сочетание: с одной стороны весь проект его «маниловщиной» отдает, а с другой сам он куда большое на Собакевича смахивает. Хотя нет, скорее на Костожогло. И даже именно на Костожогло. Человек-хозяин. Заботливый, рачительный, жесткий и властный одновременно. Такой хват все здесь в оборот возьмет – только поворачивайся. Но разве же не верно мыслит?

- А приходите-ка, Сергей Васильевич в эту субботу к нам на ужин. Тогда и обсудим все с толком в ближнем кругу за рюмкой наливки.

- Приду, - кивнул Таманцев, поднимаясь.

- А жить-то вы теперь все там же останетесь?..

- Пока да. Меня моя берлога с собачками вполне устраивает. Вот, когда «разбойников» своих выпишу, так, пожалуй, с ними жить стану. За старшего офицера-воспитателя… А пока зачем что-то менять?

Вечером рассказывал Лекарев о совершившемся чуде жене.

- Вот, интересно, кто этот щедрый завещатель… - закончил, допивая любимый малиновый кисель.

Сима наморщила лоб, ушла в свою комнату и вскоре вернулась, принеся с собой ноутбук:

- Вот, смотри, - повернула к мужу экран. – Это она – завещатель!

С экрана смотрело на Андрея Григорьевича изумительной красоты лицо. Идеальная красота, по-иному не скажешь! Только, вот, глаза… Большие, с неповторимым разрезом, удивительного зеленовато-аквамаринового цвета, они при этом были столь холодными, что казались неживыми.

- Кто это, Симочка?

- Сразу видно, что кино ты уже сто лет не смотришь! Это же знаменитая актриса! Вита Лаас! Она покончила с собой месяц назад. Писали, из-за тяжелой болезни.

- Никогда не слышал… А какое отношение она имеет к мусору?

- Она жена режиссера Ларцева. Его-то ты хоть знаешь?

- Который депутат? И бизнесмен?

- Бывший депутат. И бизнесмен. Вот, видимо, эта компания – часть его бизнес-активов. А поскольку он два срока депутатствовал, то, чтобы декларация налоговая выглядела пристойно, записал всякую компрометирующую собственность на жену.

- А она, стало быть, ему такую свинью подложила.

- Значит, не чужим человеком ей был наш Бирюк… - задумчиво заключила Сима, забрав у мужа ноутбук и внимательного вглядываясь в лицо погибшей актрисы. – Совсем не чужим… Должно быть, она любила его. Вот, и простилась с ним подарком королевским… Ты посмотри, какое лицо! Настоящая королева, ничего не скажешь!

- Снежная…

- Несчастная…

- Некрещеная, наверное, и самоубийца. Но все равно буду ее в домашней молитве поминать. Как-никак спасительница наша! Прости ей Господь все грехи ее, вольные и невольные!

 

Глава 24.

 

Много-много лет назад деревенский мальчишка изо всех сил звонил в колокола Андреевского собора. Грозный набатный звон звал ольховчан на борьбу с разорителями, что под лозунгом коллективизации уничтожали русских крестьян-хозяев, а с ними и саму русскую деревню. Последний раз звонили колокола в веке ХХ. После подавления восстания они были низвергнуты на землю и умолкли на целый век…

И, вот, в веке 21-м вновь заструился над Ольховаткой и ее окрестностями колокольный звон. Но уже не набат, а светлый благовест. А звонарем вновь был мальчишка – Федька Лекарев. Проворно, словно белка, вскарабкался он по лесам на колокольню и звонил, звонил, сам упоенный звучной песней колоколов.

Вся деревня собралась на торжество в церковь. Даже неверующие, даже самые забубенные пришли, даже из окрестных сел сошлись и съехались. И светлы были лица людей в этот день – под стать самому дню, свежему, солнечному, искристо-снежному. Некоторые не могли сдержать слез. Вот, и старик Лекарев, сослуживший молодому, недавно рукоположенному епископу, начавшему свое служение с объезда своей новой вотчины, то и дело смахивал набегавшую на ресницы влагу.

Лара, тепло укутанная в шубу и пуховый платок, чувствовала прилив абсолютного счастья, какого-то неземного восторга. Хотя стоял конец ноября, а чудилось, будто бы Пасха в неурочное время пришла. Это и была Пасха… Только некалендарная, а бОльшая, Пасха духа, Пасха многих людских душ. Люди, собравшиеся под сводами разоренного бесноватыми вандалами собора, были уже не одиночками, не просто «жителями деревни Ольховатка», но – Церковью. Собором Христовых душ. Покаяльно-богослужебной семьей, как именовал свой приход священномученик Сергий Мечев. Народом православным. Это преображение разрозненной людской массы в народ и Церковь полнило душу ликованием. И, конечно, колокола, от звона которых бежали прочь темные силы… И утешные слова молитв…

Лара покосилась на стоявшую рядом Арину. Лицо той также светло было, но глаза даже в этот час общего торжества оставались печальны. Лара знала, что ее подруга относится к той несчастливой категории людей, которые просто не умеют быть счастливыми. Когда все идет плохо, они не ждут хорошего. Когда все становится хорошо, тотчас поджидают плохое. Они лишены способности просто и непосредственно радоваться моменту, не задаваясь вопросами, не озираясь назад и не вглядываясь вперед. Чего бы ни достигли они, их все равно что-нибудь будет угнетать.

Казалось бы, что омрачало Арину теперь, когда все складывалось так чудесно? Никакая свалка больше не угрожала Ольховатке, а значит и их дому. Школа также была спасена. Бедный Алеша постепенно поправлялся, и дружная семья Лекаревых уже хлопотала об опеке над ним. Для лишенной материнского инстинкта Арины последнее было весьма кстати. Хотя подруги никогда не говорили об этом, но Лара догадывалась, что Арине совсем не хочется брать на себя ответственность за ребенка. Ей хватало ее собак, ее книг и ее этюдов… Одно дело обучать одаренного мальчика своему искусству и совсем другое сделаться ему приемной _ртерью. К последнему Арина готова не была. Лара, напротив, была бы рада, если бы в их доме появился ребенок. Но, будучи немощна сама, она не считала себя вправе даже начинать подобный разговор.

Конечно, известна была Ларе причина Арининой тоски. Рядом с нею не было того, кого так безраздельно любила она всю свою жизнь… Да, это было настоящее. Единожды полюбив и не питая надежд на совместное будущее, отречься даже от попыток найти свое счастье, устроить свою жизнь, это – настоящее. А теперь тот, кому без венца и церковных клятв была Арина «век верна», вдруг снова возник в ее жизни. И неужели только для того, чтобы исчезнуть вновь?

Лара уже которую неделю чувствовала болезненные укоры совести. Ей казалось, что она мешает счастью подруги. Что Арина могла бы вернуться в город, жить со своим профессором, может быть, выйти, наконец, замуж за него, но не может оставить ее. А с другой стороны время от времени находил страх: а что если Арина все же решит соединить свою судьбу с Юрием? Если он сделает ей предложение и позовет к себе? Что тогда станет с ней, Ларой? Ведь они только-только обжились на новом месте, и так хорошо оказалось жить здесь! И так страшно становилось, что эта жизнь может оказаться разрушена.

- Ариша, а ты бы не хотела вернуться в город? – спросила Лара подругу, когда та вернулась из краткой деловой поездки в Москву.

- Нет, не хотела бы, - спокойно ответила та. – А что, ты уже заскучала здесь?

- Я – нет.

- И я – нет. Я всю жизнь мечтала об этом доме, и я никогда и никуда отсюда не уеду…

Это было сказано с твердой уверенностью, и можно было не сомневаться в неколебимости этого решения. Арина всегда отвечала за свои слова. Однако, в словах этих не было счастья исполнившейся мечты. Мечта раскололась надвое, и осколки больно царапали душу, хотя гордая Арина и не подавала виду.

Служба подошла к концу. Колокола возвестили о ее завершении. Люди стали расходиться, а Лара расслышала, как молодой епископ обратился к Лекареву:

- Что, Андрей Григорьевич, говорите священника для храма нет?

- Как видите, владыка.

- А почему бы вам самому не принять сан? Вы ведь уже обязанности пастыря исполняете, и никакой новый человек лучше вас в этом качестве не окажется в глазах местной паствы. Это ведь – ваша паства!

Дальнейшего разговора Лара не расслышала, но идея владыки показалась ей как нельзя более удачной. Конечно, кому еще быть священником, как не Лекареву? К нему люди и так, как на исповедь ходят. И всем образом своим Андрей Григорьевич на пастыря доброго походит, как никто другой. Встреть его Лара впервые, так и подумала бы, что перед нею священник. Ах, как славно было бы, если бы согласился Лекарев! По дороге домой рассказала об услышанном Арине.

- Как ты думаешь, он согласится?

- Не знаю, это такая большая ответственность…

- Но это было бы так прекрасно! Службы стали бы регулярными, и мы бы к нему ходили исповедоваться и причащаться! Это гораздо лучше, чем к какому-нибудь новому батюшке.

- Я согласна, но решать Андрею Григорьевичу, - улыбнулась Арина. – И что-то мне подсказывает, что дезертиром он не станет. Тем более после чудесного спасения школы и Ольховатки… Как человек глубокой веры, он в этом должен Божий перст увидеть, и в благодарность Господу сан принять. Да и владыка, по всему видать, человек знающий, на какие струны души давить. А если еще и Серафима Валерьевна протопопицей быть пожелает…

Если бы Лара могла, то поставила бы теперь большую толстую свечу апостолу Андрею, чтобы и Серафима пожелала протопопицей быть, и владыка нужные слова нашел. Регулярные церковные службы и постоянный священник – это единственное, чего не хватало Ларе в Ольховатке. А перспектива, что им будет добрейший, все и вся понимающий Андрей Григорьевич, была истинной мечтой! С ним так легко было разговаривать… Во всех смыслах…

Дома, отобедав, занялись делом наиприятнейшим – обсуждением свадебного платья Нины Сафьяновой. Шила его для дочери, конечно же, Анна. Шила, перешивала, пробуя разные «украшательства». Любое иное платье выходило у нее куда быстрее и легче. Но ведь это было не любое, а свадебное! Так давно мечтала мать, что найдет себе ее девочка достойного спутника, и тогда она сошьет ей самое прекрасное платье! Сколько раз представляла себе варианты этого платья, сколько раз мысленно шила его! А, вот, теперь не могла остановиться на чем-то одном…

- Может быть, воланы? Или оборки?

- Нет, только не оборки! Надо что-то простое, мама!

- Что значит простое? Ты первый и последний раз выходишь замуж! Это же, это же… И вообще! Вот, родится у тебя дочь, вырастет, будет выходить замуж в этом же платье!

- А если у нас с ней будет разный размер?

- Ушьем или расставим!

- Не спорь, Нина, - улыбалась Арина, расположившись в углу в кресло-качалке в окружении своих выросших в довольно крупных собак «щеночков». – Это платье станет семейной реликвией и будет переходить из рода в род, от матери к старшей дочери.

- А что смешного? – обернулась Анна. – Раньше, между прочим, бытовала такая традиция!

- Да я разве же против! Вот, когда я в очень глубокой юности еще имела некоторые шальные мысли о замужестве, то…

- Хотела явиться в ЗАГС в черном… - усмехнулась Анна.

- А как ты догадалась?

- Да уж зная тебя…

- На самом деле, все было не столь категорично. Чтобы обязательно в черном, так я вопрос не ставила.

- А как ты его ставила?

- Просто – не в белом!

- Чем же тебе белый цвет не угодил? Он же самый нарядный!

- Ну, просто уж очень заезжено… Белое платье с большим подолом а-ля баба на самоваре, черный костюм, куклы, марш Мендельсона и чудовищная тетка, объявляющая мужем и женой…

- Мендельсона мы изолируем.

- Папа сказал, что напишет нам свадебный вальс, - подала голос невеста.

- Теток тоже не будет, будет батюшка. А в ЗАГСе они потом распишутся без всяких церемоний.

- И кукол, и бабы на самоваре…

- Может быть рюшечки?..

- Мама!

- Ну, хорошо-хорошо…

- Надо под конец 19 века пошить, - посоветовала Лара, обожавшая моду стыка 19 и 20 веков.

- Рукава-фонарики? Высокий ворот?

Арина встала, задумчиво прошлась вдоль книжных стеллажей, что-то ища.

- Вот, - положила на стол увесистую книгу. – Здесь много фотографий наших последних императриц, великих княгинь и княжон.

Нина задумчиво стала листать альбом.

- А, может, старорусский стиль?

- Последним балом Империи вдохновилась?

- А что? Красиво!

- Да. Но только тогда твоему суженому понадобится кафтан и сапоги…

- Он сказал, что будет в форме!

- Правильный человек! – кивнула Арина, возвращаясь в кресло. – Морской китель, награды, кортик… Никакой фрак рядом не ляжет. Только сарафан с кокошником с кителем сочетаться не будет. Выбери что-то более классическое. И тебе, конечно, необходим только белый цвет, как у наших княгинь и княжон. Ты в нем будешь, действительно, ослепительна.

Мало отыщется более увлекательных занятий для настоящих женщин, чем выбор платья. А к тому еще и свадебного. Фасон, материал…

- Подвенечное платье должно быть невесомым! Подвенечное – разве вы не слышите? В самом слове – воздух! – пыталась объяснять Лара. Арина отвлекалась от своего чтения, «переводила» подругам, что они не поняли.

- Будем сочетать атлас и шифон. А поскольку венчание зимой, я еще пелеринку сошью…

Зима… Венчание… Белый снег, белое платье невесты, белый парадный китель жениха… И оба они такие красивые переда алтарем! Сладостно защекотало внутри в предвкушении этого чудесного действа. Лишь бы только долго и счастливо жили они потом, и Господь даровал им много деток!

Долог выдался этот морозно-снежный предзимний день. К ужину явился в тереме гость, которого Лара ждала особенно, ждала с трепетом – тем большим, что сама попросила Арину пригласить его. Едва за забором раздался густой бас «собачек» Бирюка, которому тотчас откликнулись вскочившие и бросившиеся к двери «щенята», Анна и Нина проворно собрали свои ткани и выкройки и удалились на второй этаж.

Лара глубоко вздохнула, страдальчески подумав, как неловко сейчас будет говорить. Может, лучше было просто написать письмо? Нет, письмо – не то. Тут нужно, чтоб глаза в глаза… Нужно понимание и ощущение человека…

- Лариса Павловна, - ровный, глуховатый голос, ровный, немигающий взгляд, - мое почтение! – легкое пожатие кончиков пальцев. – Арина Дмитриевна передала мне ваше приглашение зайти… Чем могу быть полезен?

Лара поблагодарила Таманцева, что он так скоро откликнулся на ее приглашение, несмотря на занятость, а затем перевела взгляд на подругу. Изложение сути вопроса требовало слишком большого числа слов и не меньшей ясности. Поэтому пришлось положиться на «толмача».

- Ларису очень вдохновил ваш проект, - пояснила Арина. – И у нее появилась идея еще одного направления для него.

- А именно?

- А именно – дети с тяжелыми врожденными заболеваниями. Для родителей таких детей вечный страх, что станет с ними, когда они уйдут. В большинстве своем, лишившись родителей, такие люди оказываются никому не нужны. Они попадают в ПНИ, а там их просто превращают в растения.

- Что же предлагает Лариса Павловна?

- Часть таких больных могут до известных пределов проходить социализацию. Осваивать те или иные специальности, работать. Но, понимаете, для этого нужна среда. Вы, вот, хотите адаптировать трудных подростков. Лариса предлагает адаптировать больных. Они бы приезжали сюда с родителями. Сперва, скажем, в летний лагерь. Привыкали к сельской жизни, учились бы каким-то ремеслам, работали на ферме… Находили бы общий язык с нашими людьми. Те, кто останется здесь, постепенно станут частью общины, членом ее. И когда родителей не станет, такой человек уже не будет обречен. Во-первых, он будет не один. Он будет частью сообщества, которое поддержит и поможет. Во-вторых, сам он не будет уже ни к какому делу не приспособленным калекой, но человеком, участвующим в общей работе, имеющим какую-то, пусть даже самую элементарную специальность, привыкшим к самостоятельности. В городе это практически невозможно. А здесь вполне осуществимо. К тому же для людей с болезнями нервной системы сам здешний воздух, среда целительны.

Сергей Петрович слушал внимательно, сосредоточенно, словно уже просчитывал в уме, насколько реалистичен предлагаемый ему проект, и возможно ли запустить его в ольховатских условиях.

- Для такого проекта понадобятся медики и педагоги-специалисты, - заметил он.

- Если вы возьметесь за его реализацию, Лариса готова участвовать в нем, как партнер. Она готова пожертвовать родительской квартирой с тем, чтобы ребята, которым повезло меньше, чем ей, могли обрести будущее. И чтобы показать, что такое будущее вообще может у них быть. Ольховатка должна стать местом, где нет больных и здоровых, а есть братья и сестры во Христе, где люди живут среди людей.

- Люди среди людей? – Таманцев прихлопнул ладонью по острой коленке. – Отличное название для проекта! – он одобрительно посмотрел на Лару. – Мне нравится ваша идея, а еще больше ваш подход к делу. Ваша готовность жертвовать для него.

Лара покраснела. Одобрение этого человека было для нее особенно важно.

- С жертвованием пока, однако, не спешите. Вот, если я начну прогорать, размахнувшись слишком широко, тогда не стану возражать против вашей поддержки. Ваш актив, Лариса Павловна мы прибережем на черный день. Договоров заключать не будем. Ваше слово надежнее любого договора. Все, что мы тут замышляем… Все это создание территории жизни вместо полигона смерти, это настолько нетипично и фантастично, что будем нетипичны и в деталях. Будем работать на доверии.

Лара согласно закивала. Она тоже безоговорочно доверяла этому эксцентричному человеку, в котором она угадала добрую душу еще тогда, когда все видели в нем «бирюка», «лешака», «медведя»…

Гость торопился и отказался от ужина, выпив лишь чашку кофе. Когда он ушел, Лара еще долго сидела у окна, вглядываясь в темноту, в том направлении, где растворилась его характерная фигура. Начиналась новая жизнь. Новая жизнь, в которой у нее, помимо писательства, будет свое серьезное, благородное дело. Дело, которое, Бог даст, поможет спасти и возвратить к жизни списанных или рискующих оказаться в числе таковых ребят. Люди среди людей, территория жизни… Если Ольховатке удастся стать образчиком таковой, то кто знает, может быть, со временем по проложенному ею пути пойдут и другие деревни и даже города. И тогда жизнь наконец-то переменится к лучшему, и переменятся приоритеты в самом государстве: впредь не люди будут для государства, но государство для людей. Так, как оно и должно быть, если общество здорово. А Сергею Петровичу все непременно удастся. Иначе не может быть! В этом Лара была уверена. Он сможет создать территорию жизни… С помощью Лекаревых, Сафьяновых, Свиридова… Наконец, и ее, Лары. Она чувствовала себя частью большого, доброго и необходимого начинания, это чувство было внове ей и наполняло душу радостью от ощущения собственной нужности, возможности принесения пользы людям.

 

 

Глава 25.

 

Неправда, что в одну и ту же воду нельзя войти дважды. Можно. Вот только входить второй раз неимоверно тяжело, будто бы в кипяток прыгнуть надо… А кипяток – штука каверзная. Иван-дурак из нее добрым молодцем выйдет, а злой царь – сварится. Но он, Таманцев, пожалуй, все-таки к Ивану-дураку ближе? Нормальный бы человек, нежданно-негаданно состояние обретя, жил бы себе в свое удовольствие – до конца дней при разумном вложении хватило бы… Но жить в свое удовольствие словно запрещало что-то. При одной мысли об этом какая-то незримая сила останавливала: нельзя, не имеешь права. Твое дело – другим служить, как тетка твоя, только на совсем ином уровне. Чем хорошо было в берлоге отшельником жить, так это тем, что в нищете полной никому ничего не должен становился. А, значит, свободен! Но, вот, прощальный дар Виты вновь лишил Сергея свободы. Теперь вновь он всем и каждому становился должен, вновь за все пред всеми виноват, вновь за все и за всех в ответе.

Возвращаясь в Ольховатку по оглашении завещания, он еще не имел твердого решения, что делать: вернуться к людям или, прикрыв, конечно, строительство, отписать кому-нибудь капитал, а самому так и остаться затворником. К людям возвращаться не хотелось… Слишком много неблагодарность встретил он в них, слишком много ран нанесли они ему. И в то же время в голове наперекор сжимающейся и стенающей от одной мысли о возвращении душе уже вращались идеи устроения Ольховатки. Ничего не поделать с этим генератором! Какой дубиной ни бей по нему, а он не может не работать. Даже в берлоге нет-нет, а складывались сами собой в голове проекты. Гнал их прочь, запрещал думать и о них, но не останавливался генератор, работал вхолостую. А теперь, когда явилась перспектива работать по-настоящему…

План-проект сложился уже за время пути. Собирай людей и запускайся! Но душа _рии__вилась. Душе больно делалось, стоило вообразить, что опять нужно будет договариваться со всеми, сражаться с чиновниками, убеждать население. Так уж заведено в России, что, чтобы доброе дело сделать, нужно голову разбить. Население охотнее пойдет за аферистом, который посулит ему молочные реки, нежели за человеком дела, который к этому делу попытается людей привязать. Отучился народ и от добра, и от дела… Да и литература наша немало потрудилась, чтобы воспеть лодырей, мечтателей, лишних и бедных людей… Кто и когда воспевал здоровое и сильное? Человека знания и труда, а не бездельника-нытика?

Лежа в своей берлоге, Таманцев исправно убивал время за чтением, добросовестно перечел отечественную и импортную классику. И… разочаровался в обеих. Население классических произведений было поголовно озабочено вечными вопросами: «бабами и бабками». На отечественной почве некоторые еще грезили о счастье человечества… Но такие понятия, как служение и труд инженерами душ человеческих явно презирались, как что-то низменное. Здоровая литература была у Пушкина, но с нее как-то быстро скатились в истерики, декаданс и заунывное нытье из серии «в Москву! В Москву!», «Труд – как это прекрасно!» Так трудитесь, дармоеды, трудитесь, а не любуйтесь собственной никчемностью…

А, может, сам душой озлобился настолько, что разучился даже литературу воспринимать? Ведь когда-то с таким упоением читал, так сочувствовал героям… А теперь раздражался на них же до скрежета зубовного. Русская литература – литература добра. Но добро не может быть слабым! Бесхребетность – это не добро. Добро должно быть сильным. Только тогда оно способно творить. И люди должны быть не прекраснодушными мечтателями, а делателями, сильными в добре. Мудрый Ильин указывал, что Империя погибла от оскудения людей, сильных в добре. А ныне и вовсе днем с огнем таких! И для кого, спрашивается, жилы надрывать? И для чего? Чтобы пришли сильные во зле и разрушили все, а бесхребетные разбежались по щелям, не имея воли злу сопротивляться?

С другой стороны Ольховатка дала пример воли к сопротивлению. Так, может, должно Божий перст в том увидеть? Вот тебе, работник, и земля, и таланты – паши, сей, преумножай во славу Господню! А зароешь – так быть тебе для всех паче мытаря…

В таких размышлениях возвращался Сергей в деревню, когда увидел шатко бредущую через реку по совсем тонкому льду маленькую фигурку. Он только успел подумать, что лед еще слишком свеж и ненадежен для таких переходов, как фигурка с пронзительным криком провалилась в воду. Счет был на минуты, если не на секунды. Бросил Таманцев свою куртку на лед, пополз, как мог быстро к полынье. Бегом бы кинулся, да бегом уж точно бы сам провалился. В последний миг успел, вытянул «утопленника» малолетнего. И, вот, ведь судьба – Зои-покойницы внук оказался! Ну, и как тут перст отвергнешь?..

Позже навещал Сергей «крестника» в больнице: слушал хмуро о горьком житье в детдоме, о том, как в столице процветает рабовладение… Все это было не внове ему, а, вот, слушал от чуть живого ребенка, и броня, в которую сердце спряталось, трещала как хрупкий, едва ставший лед, не выдерживая груза детской боли…

Надо было что-то менять, что-то делать. Если хоть несколько душ выручить удастся, то уже никакие труды не напрасны станут. А если за эти души в уплату придется новый срок сидеть, то и это не беда. Теперь уж не привыкать.

Так началось возвращение к людям. Малу-помалу вновь втягивался Таманцев в работу, а работа начинала кипеть. Тут еще и Лариса, чистая душа, лепту внесла, подав идею включить в проект «списанных» детей. И то правда: могли бы иные из них и на ферме работать, и в мастерских… Почему бы, например, на завести в селе мастерскую швейную? Анна _рии__нова – прекрасный мастер. А спросом пользуются не только экологически чистые продукты, но и натуральная, красивая одежда и обувь – вместо китайского ширпотреба. При правильной постановке дела можно было бы свой бренд основать и успешную торговлю наладить. Поручил проработать вопрос Жанне, всеми продажами лекаревской фермы занимавшейся. Та загорелась:

- Это точно «пойдет»! Бабы у нас до нормальных тряпок изголодались! Главное, сочетание цены-качества выдержать и раскрутить! Валом повалят!

И отлично, коли так. Что в самом деле за дикая жизнь? Все в стране есть, и материалы и мастера, и работники, а одеваться приходится в китай и корею, а кормиться израилем и невесть еще чем.

- Все мы можем! Сами!

Чем не слоган тоже? Все мы можем! Территория добра и красоты. Люди среди людей… Душа, мучительно сопротивлявшаяся вначале, уже умирилась. Люди, с которыми предстояло начинать проект-мечту, внушали уверенность. Лекаревы, Сафьяновы, Жанна, Лара и Арина, капитан Свиридов… Эти не продадут и не предадут. И не сбегут. А, значит, можно делать дело с чувством прикрытой спины. А этого чувства в предприятиях серьезных важнее нет! Чувство локтя и чувство прикрытой спины. Если есть они, то можно смело двигаться вперед.

Незадолго до Нового года, исследуя тему «списанных» людей и того, что и как можно сделать для них в Ольховатке, наведался Таманцев в одну из лечебниц, главврач которой имел репутацию одного из лучших специалистов по неврологическим заболеваниям и, что немаловажно, человека порядочного. Павел Матвеевич показал гостю свое заведение, внимательно выслушал идею ольховатского проекта.

- Утопия, конечно, но, если будете подходить к делу с умом, то может и получиться. К примеру, мастерские такого рода у нас даже в царское время существовали, и теперь есть. При монастырях и храмах главным образом.

- А с умом – это как?

- Это значит принимать тех, кто действительно способен к такой жизни. Вы же понимаете, что есть совсем тяжелые случаи, социализации не подлежащие.

- Да, конечно.

- А есть иные. Вы, вот, за детдомовцев и правонарушителей малолетних хлопочите. А знаете ли вы, что иных детдомовцев по надуманным основаниям в умственно неполноценные записывают, чтобы прямо по достижении ими совершенных лет сплавить их в ПНИ и прибрать к рукам квартиры, которые им положены от государства? Вот, если вам удастся таких несчастных выцарапать и в жизнь вернуть…

- А вы нам в том поможете?

- Чем смогу. Переосвидетельствование врачебное – это я могу помочь организовать.

- Нам понадобится специальный персонал, хотя бы несколько человек…

- Своим, как понимаете, поделиться не могу. Но если, например, кто из наших пенсионеров пожелает перебраться на лоно природы с проживанием и подработкой по специальности, я буду рекомендовать обращаться к вам.

- Буду вам очень признателен.

Спустившись во двор, Таманцев увидел метущего снег верзилу. Ему было, наверное, лет тридцать, но лицо оставалось совершенно детским. И по-детски счастливым. По лицу верзилы блуждала радостная улыбка, то и дело он махал кому-то рукой – то появившемуся в окне больному, то пролетевшей птахе.

- Это Гера, - пояснил доктор. – Он у нас оказался после смерти матери. Сорок лет, а развитие 5-летнего ребенка. Но, как видите, элементарную работу может делать. И очень любит. Вообще, исключительно добрый, ласковый и нежный… ребенок…

40-летний «ребенок» в этот момент нашел засохшую кленовую веточку и, отбросив метлу, радостно поспешил с этим подарком к сидевшей на лавочке пожилой, очень худенькой женщине.

- Вот, тебе!

- Спасибо, сыночка! – женщина приняла веточку и с трепетом прижала ее к груди.

Сергей смог рассмотреть ее лицо. Тонкое, в мелких морщинах, обрамленное белоснежными волосами, оно, однако, не было старым. Только очень-очень изможденным. По тонким чертам его можно было с уверенностью сказать, что когда-то эта женщина была очень красива. У Таманцева же затеснило сердца от смутного ощущения, что он где-то видел это лицо. Только когда оно еще было молодо и прекрасно…

Большие, прозрачные глаза женщины смотрели светло и безмятежно, временами она закрывала их, подставляя сморщенное лицо холодным солнечным лучам, и чему-то улыбалась.

- Вот, вам две больные души, которые нашли друг друга, - сказал Павел Матвеевич. – Она его зовет «сыночкой», а он ее «мамочкой». Они почти неразлучны и очень заботятся друг о друге.

- Она тоже больна от рождения?

- Нет, тут совсем другая история. Расстройство рассудка…

- Как ее зовут?

- Этого мы не знаем. Сама она ничего не помнит… Мы зовем ее Марией. Марией Блаженной. Она у нас всех опекает, птиц кормит, они прямо на плечи, на руки садятся ей.

- Как она попала к вам?

- Из другого заведения ввиду его расформирования, а туда из третьего. Бедняжке много пришлось поскитаться. Может, попади она к нам, ко мне сразу, и ей еще можно было бы помочь.

- Но хоть что-то о ней известно? Из истории болезни? – допытывался Сергей.

- Ее нашли в лесу уже помешавшейся. Вроде бы она была в какой-то секте, потом их община сгорела, и почти все адепты погибли. А она, хотя сильно обгорела, но выжила. Но рассудок ее оставил… Может быть, так для нее и лучше. Кто знает, какую боль заблокировала ее память. Сейчас она, по крайней мере, не испытывает ее. Она покойна и даже, можно сказать, счастлива. Особенно с появлением «сыночки»…

- Ксения… - прошептал Таманцев, вспомнив фотографии, которые видел у тети Зои.

- Что?

- Эту женщину зовут Ксения. И у нее есть настоящий сыночка, сирота, который недавно бежал из детдома. Сейчас над ним оформили опеку мои друзья…

Сергей подошел к блаженной:

- Доброго здоровья вам…

Та светло улыбнулась ему, но почему-то тревожно поежилась. А Гера, заметив, что к «мамочке» подошел посторонний, поспешил к ней на выручку.

- Пойдемте, - тихо сказал доктор, - не надо их тревожить.

Таманцев послушно отошел.

- Я догадываюсь, что у вас мелькнула мысль увезти ее в вашу Ольховатку, что встреча с сыном вернет ей рассудок… Но прошу вас оставьте эту идею. Рассудок этой женщине уже ничто не вернет. Здесь он спокойна, обихожена и по-своему радуется каждому дню. Здесь у нее есть новый «сын». Друг без друга они уже не смогут. А тот мальчик, о котором вы сказали… Думаете, для него будет счастьем обрести такую мать? Скорее, это станет для него еще одним ударом. К тому же вы говорите, что ваши друзья взяли его в семью…

- Да, это очень хорошая семья, они будут о нем заботиться…

- Вот видите. Эта встреча станет болью и ему, и ей. Оставьте все, как есть. Здесь уже ничего не поправишь.

- Это точно? Вы не можете ошибаться? Простите…

- Не ошибается один только Бог, хотя и в этом я, маловер, честно сказать, сомневаюсь, глядя на людские страдания и людские же преступления. Но рассудок к это женщине не вернется.

Сергей обернулся. Улыбающаяся Ксения-Мария сидела на том же месте. Перед ней на коленях стоял ее верзила-«сыночка», и она кормила его с рук бананом. Оба они выглядели в этот момент счастливыми. У Таманцева ком покатил к горлу:

- Хорошо, Павел Матвеевич, я ничего не стану предпринимать. И никому не скажу о ней. Но я буду навещать ее и помогать.

- А это всегда пожалуйста! Передач ей никто не присылает, а при ее страсти кого-нибудь угощать и одаривать, вы доставите ей истинное удовольствие, дав такую возможность.

- Я пришлю ей много подарков к Рождеству… Ей и «сыночке»…

На душе было тяжело. Эта несчастная, еще молодая женщина, превращенная горем в старуху, была погублена другой женщиной. Той, которую он, Сергей, продолжал любить. Той, которая дала ему возможность вновь осуществлять свою мечту. Еще один довод, чтобы продолжать начатое. Во искупление грехов одной и в воздаяние за муки другой…

 

 

Глава 26.

 

Под Новый год Алешу выписали из больницы. За то время, пока Петр Лекарев возвращал мальчика к жизни, его брат Александр получил разрешение на опекунство, и Алеша прямиком из лазарета переселился в фермерский дом. Арина навестила своего ученика на новом месте, радуясь и тому, что у сироты, за которого ощущала она некоторую ответственность будет теперь хорошая семья, и тому, что, наконец, с ее плеч эта ответственность снята. Второе чувство было явно эгоистичного происхождения, но что поделать, если не дано ей природой умения находить общий язык с детьми, воспитывать их и так далее? Представить лишь, что столько страданий и ужасов переживший ребенок оказался бы под ее кровом… Ведь о нем надо заботиться, и не в смысле «покормить-одеть-обуть», а раны душевные врачевать. Приголубить, утешить, вернуть радость жизни, отогреть. А для этого нужна большая любовь и собственная жизнерадостность. Что могла дать такому ребенку Арина? Голубить и утешать она никогда не умела, даже если сердце рвалось от жалости. Словно ступор какой-то находил, все слова казались пустыми и никчемными. Может, от того, что ее саму никто никогда не утешал… А если иногда и пытался кто, то выходило столь неудачно, что Арина на такие «утешения» лишь раздражалась. Вот, что, например, можно сказать сиротке, потерявшему последнюю родную душу? Про то, что «у Бога все живы»? Что «вся жизнь впереди, и в ней еще много хорошего будет»? Все не то и не так… Вернее, так, но неутешительно. По крайней мере, в исполнении Арины вышло бы точно неутешительно.

Есть люди, обладающие даром утешения. Они вроде бы и простые слова говорят, и даже вполне обычные, но как-то совсем иначе в их устах звучат эти слова. Верой и теплом заряжают. И светлее становится от них. Семья Лекаревых в этом отношении была истинной лечебницей для скорбящих душ. Как-то сразу и легко сошелся Алеша с Федькой, взявшим над названным братом шефство. А сам Лекарев пообещал разослать везде запросы о судьбе Леньки, _рирого беглеца. Ведь если его задержала полиция, то бесследно пропасть он не должен.

Жизнь входила в спокойную, размеренную колею. Человек-строитель Таманцев оформлял необходимые документы, чтобы приступить к реализации своего «безумного» проекта. Вместе с Лекаревыми размечали они, где быть общежитию, где больнице и реабилитационному центру. «Вести с полей» доносила Арине Жанна, которая, говоря современным жаргоном, «вписалась в тему» и стала незаменимым сотрудником проекта. Она уже не помышляла о возвращении в город. Здесь, «в глухомани», она неожиданно оказалась востребована, и не как один из винтиков, но как соучастник большого, хорошего и весьма интересного дела. Когда есть работа для заработка – это хорошо. Но когда работа для заработка еще и вдохновляет – это, считай, перо синей птицы раздобыл. Редкое везение! И Кира прижилась на новом месте, точно всегда в деревне жила. И то сказать – для нормального ребенка куда более естественная среда обитания! И не потому что экология, питание и прочее, а потому что – жизнь вольная! Что такое современный ребенок в городе? «Детки в клетке». Туда нельзя, сюда нельзя… Мигранты, уголовники, скоростное движение… Ребенка страшно выпустить гулять одного, без догляда взрослых. В итоге ребенок сидит в четырех стенах – в школах, в кружках, дома… Общается со смартфоном… Все время под контролем. И все время запуган: «если к тебе подойдет какой-нибудь дядя… если… если…» Из нормальных детей так только неврастеников делать.

А деревня? Свободная стайка ребятни топочется по лужам (да, можно простудится – но разве мы в детстве не топтались и не простужались?), гоняет на «великах», играет в салки-догонялки, катается на санках, штурмует снежную крепость… В городе уже и забыли такие забавы! Снежная крепость! Сначала ее строят по всем законам снежно-фортификационного искусства, из огромным комьев снега, потом разбиваются на осаждающих и штурмующих, и начинается потеха! Во времена древние игра эта основательнее была, в нее и взрослые играли. И задачка была – на конях такую крепость взять. Это была подготовка к настоящему воинскому искусству, а не только забава.

Так росли дети в естественной среде, наполняясь впечатлениями от живых игр, живого общения, от смены ликов природы, от хозяйства, наконец. А не от интернет-помоек…

За подругу Арина была довольна. А еще больше радовалась за Нину Сафьянову. Она, правда, после свадьбы должна была покинуть Ольховатку – не мог же Валерий уволиться со службы и «бросить якорь» здесь. Георгий же с Анной пока оставались. Жили они по-прежнему на втором этаже дома Арины и Лары, решив подумать о своем доме, когда пойдут внуки. Это решение тоже было по душе Арине. Дом большой, и хорошо делить его с родными по духу людьми.

Преобразилась и Лара, для которой вся эта новая жизнь стала прекрасной, вдохновляющей сказкой. Здесь, в Ольховатке, ощутила она себя человеком среди людей, и из этого ощущения явилась идея, предложенная ею Таманцеву. Она хотела, чтобы чудо стало доступно и другим людям, чье бытие оказалось весьма затруднено в условиях городских джунглей и тотально доминирующей морали «человек человеку волк». Последние недели Лара целыми днями работала над новой книгой. Прежние начинания она забрасывала, не находя необходимого вдохновения, материала. Но теперь, наблюдая за самозабвенной работой подруги, Арина была спокойна: эта книга будет закончена и, может быть, станет лучшим произведением Лары!

Подводя итоги своего первого года жизни в Ольховатке, Арина могла бы оценить их на высший балл. Не говоря о победе общей, о счастливых поворотах в жизни близких людей, _рма она достигла всего, о чем мечтала, когда принимала решение о переезде. У нее наконец-то был свой собственный дом, дом ее мечты. Древнерусский терем с резным крылечком, ставенками, наличниками, с северным «конем», венчающим крышу. Дом был просторным, светлым и теплым. В холодное время радостно и приветно трещала в нем украшенная изразцами печь. Бесшумно скользил маятник старых часов с кукушкой. Мебель, покрывала, рушники – все хранило тепло человеческих рук и душ, и оно вносило в дом неповторимый уют.

Уют! – это слово с детских лет обладало для Арины магическим звучанием, потому что она никогда не знала подлинного уюта, лишь мечтала о нем, а встречая в чьем-либо доме, отчаянно завидовала. И, вот, теперь она, наконец, обрела свой мечтаемый уют. В тихой уютной гостиной, убранство которой дополнили привезенные из Москвы старинные канделябры Лары, так хорошо сидеть в кресле-качалке, смотреть на огонь, читать одну из бесчисленных книг, ровно и тематически расставленных на широких стеллажах, которым были уступлены две стенки гостиной. Приятно смотреть и на сами эти стеллажи, на которых по корешку узнается, как старый-добрый друг, всякая книга.

Приятно, что рядом дремлют два косматых красавца-пса. Арина выдрессировала их, приучив к беспрекословному выполнению своих команд, и теперь они лишь немногим уступали «собачкам» Таманцева. Отдельное удовольствие – утренние и вечерние прогулки с собаками. Одной гулять бывает одиноко. Общество людей, даже самых близких, подчас может утомлять, так как с людьми надо поддерживать разговор, а в иных случаях хочется помолчать, побыть с собой, вслушаться в себя. И собаки в этом плане лучшие компаньоны. Они и размышлениям не помешают, и в то же время одиночество скрасят.

Дом… Уют… Собаки… А еще ведь есть сад! С дивными яблонями и березами, с чарующими сиренью и жасмином, со сказочным разнообразием цветов. Осенью, на крыльцо выйдя, как было не возрадоваться Божьему дню от одного лишь созерцания великолепия георгин, _риизантем и астр! А лес… А река… А рассветы и закаты, и чувство ничем и никем неограниченного простора!.. Русский человек – человек простора. Простор дает ощущение воли и силы, и совсем иначе дышится от него.

Кажется, вот оно, счастье, о котором всегда грезилось? Достигнуто? Тогда почему щиплет в глазах от слез, когда нет рядом никого, кто мог бы заметить это «недостойное проявление слабости»? Счастье – категория необъективная. Нет ничего более прихотливого и субъективного, чем счастье. Можно год за годом надрывать силы в погоне за «объективным» счастьем, а догнав, обнаружить, что этой прекрасной синей птице не хватает одного «незначительного» перышка…

Человеку нужен человек. Свой человек. Иначе даже в лучшем месте, в лучшей компании нельзя будет отделаться от чувства пустоты внутри, пустоты, в которой уныло воют сквозняки, выстужающие душу. И этого уж никакая печь не отогреет…

На Рождество Лекаревы придумали прекрасную затею. Набрать подарков и отправиться по окрестным деревням. В каждой отслужить молебен, навестить и поздравить одиноких стариков и, конечно, поколядовать. Возглавлять процессию должен был принявший в канун праздника сан диакона отец Андрей Лекарев. Участвовали главным образом дети ольховатской школы, которые своими руками сделали подарки, а также Нина с родителями, Валерий, Николка… В дальние села нужно было ехать на машинах, по ближним решили идти крестным ходом.

Когда еще затемно Нина убежала с Валерием помогать с последними приготовлениями к «выступлению», а следом ушли и Сафьяновы, Лара грустно вздохнула: ей очень хотелось принять участие в крестном ходе, воочию видеть это чудесный поход гонцов добра, мысленно подпевать колядкам, сорадоваться общей радости. Но в такой дальний путь по зимним сельским дорогам нельзя было пуститься даже на ее резных саночках – подарке Бирюка.

- Они мимо нас пройдут, и мы их проводим, - пообещала Арина, и Лара удалилась в спальню – рассылать поздравления городским знакомым.

После завтрака забежала «поздравиться» Жанна. Ее Кира, конечно, отправлялась в поход, а сама она предпочла побыть дома и «просто блаженно полениться в тепле».

- Елка у вас, конечно, шикарная! – заметила она, дуя на горячий кофе. – Хоббитка моя, как увидела, запрыгала!

Речь шла о стройной зеленой красавице, что росла подле дома Арины. Нина, Валерий, Федька и Марьяша, притащив лестницы, умудрились нарядить ее до самой макушки.

- Лучше кремлевской!

- Разумеется, лучше, у нас она живая и настоящая, - отозвалась Арина.

- Ты зато словно неживая и ненастоящая, - нахмурилась Жанна. – Только не говори мне, что ты все по своему «рыцарю бедному» сохнешь!

Арина промолчала. Она как раз вспоминала два рождества, которые они с Юрием провели вместе… Все прочие он, как подобает, проводил с семьей, а она каждый раз чувствовала себя брошенной и никому не нужной. Но два раза все было по-другому, благодаря командировкам…

- Ну, так и есть, - Жанна скорчила неодобрительную гримасу. – Позволь тебе заметить, что ты _рии_.

- Ты уже это замечала.

- И я права!

- Разумеется.

- Но сейчас я о другом!

- А именно?

- Рядом такой мужик, а ты все о своем!

- Какой еще мужик?

- Как какой! С которым ты так мило выгуливаешь собачек!

Арина поперхнулась:

- Мило выгуливаю? Да ты сдурела, ей-Богу! Два или три раза случайно встретились!

- Плохо! Чаще встречаться надо! И неслучайно! Это же – идеальная пара! Оба вы люди нудные и нелюдимые…

- Начало романтической лав-стори прекрасно!

- Не перебивай!

- Перебью. Обоим нам нравятся большие, косматые собаки…

- И это тоже немало!

- На этом сходства, я надеюсь, исчерпываются?

- Вы оба одиноки!

- Обалденный довод! Только к нему надо добавить маленькую деталь: мы еще и оба однолюбы.

- Откуда ты знаешь?

- Про себя или про него?

- Про него, конечно. С тобой и так все ясно!

- Про него знаю, потому что знакомы были в прошлой жизни.

- Ах да, он же дружок твоего… И что там с прошлой жизнью?

- Он был с института влюблен в актрису Виту Лаас. И всю жизнь любил только ее. Видимо, и он ей небезразличен был, потому что она ему все свое состояние завещала.

- Зараза же ты…

- Почему вдруг?

- Потому что рассказываешь мне об этом только сейчас!

- Да тебе-то что до того? Или у тебя к нему свой интерес?

- Почему бы и нет? Мужик хоть куда! Да и я вроде не заваль…

- Не трать время. Он своей Вите и посмертно верен будет.

- Итого, вы оба больные, - констатировала Жанна, залпом выпив остывший кофе. – Ладно, с Рождеством тебя, поцелуй за меня Лару, а я пойду мою хоббитку провожать.

Жанна убежала, а Арина, поглядев на часы, подумала, что пора уже помочь одеться Ларе. Георгий должен был прийти чуть раньше процессии, дабы переместить ее в саночки с тем, чтобы она могла проводить «гонцов добра» хотя бы до околицы.

С одеванием провозились недолго и уже вдвоем заняли наблюдательный пункт у окна. Часы, как и всегда во время ожидания чего-либо, тикали громче обыкновенного. Лара нетерпеливо ерзала – ей казалось, что Георгий запаздывает, а ей непременно хотелось встретить крестный ход у ворот.

- Не волнуйся, Сафьянов – человек обязательный, по нему часы сверять можно, - успокоила Арина, хотя сама подумала, что тот запаздывает. Обычно Георгий приходил всегда много раньше времени. Впрочем, время в запасе еще было…

Внезапно обе женщины вздрогнули: перед их воротами остановились сани, запряженные низкорослой, плотной лошадкой с длинной гривой. Высокий, сухопарый возница спрыгнул на землю, и сердце Арины сперва оборвалось, а затем горячо забилось где-то в горле.

- Я сейчас вернусь! – взволнованно сказала она подруге и едва ли не бегом, лишь набросив на плече пуховик, устремилась к воротам. Юрий как раз позвонил в колокольчик, когда она распахнула их.

Мгновение они смотрели друг на друга молча. А затем он ласково поцеловал ее в щеку, крепко пожав ледяные руки:

- С Рождеством Христовым, Аринушка!

- И тебя…

Глаза Юрия радостно лучились, и от их света легко и ясно становилось на душе.

- Георгий сказал, что вы его ждете, и я пообещал заменить его.

Арина, наконец, нашла в себе силы отвести взгляд от дорогого лица и посмотреть на забавную каурую лошадку, рывшую снег обрамленным мохнатым «клешем» копытом. Пушистая, с длинной гривой, она казалась немного игрушечной.

- Я понимаю, радость моя, мне следовало приехать или на белом коне или на тройке с бубенцами, но… - Юрий с улыбкой развел руками. – Из возраста принца на белом коне я уже непоправимо вышел, а тройку мой скромный бюджет просто не выдержал бы. К тому же выбирая лошадь, я лишний раз оценил твою премудрость!

- Которую именно? – Арина ласково погладила каурку по мохнатой, заиндевевшей морде.

- Ты как-то сказала, что боишься учиться верховой езде, потому что с лошади высоко падать. И для безопасности ты предпочла бы ослика.

- Помню, было такое, - рассмеялась Арина. – Это и есть ослик?

- Почти. Это якутская лошадь. Очень доброе, смирное животное. Видишь ли, для тройки или какого-нибудь борзого скакуна нужен все-таки профессиональный кучер. А с нашей _риигариткой я вполне справлюсь. Да и ты со временем справишься.

- Я?

- Ты, - кивнул Юрий. – Маргаритка – мой подарок тебе и твоей подруге к Рождеству.

Арина изумленно посмотрела на него, затем хлопнула в ладоши:

- Господи, Лара будет в восторге! Она всю жизнь мечтала о лошади!

- А ты?..

- А я всю жизнь мечтала… о тебе… И сегодня утром мечтала, что ты приедешь… Или хотя бы позвонишь…

Сильные руки сомкнулись вокруг ее талии, давно забытые поцелуи согрели губы.

- На нас Лара в окно смотрит…

- И что? Она взрослый человек, а мы не делаем ничего неприличного…

- Ты надолго приехал? – даже этот вопрос ранил Арину, так как невыносимо было думать о разлуке. И зачем только спросила? В этот момент почему бы не забыть обо всем? Но таков уж скверный характер… Потребность всегда знать правду, всегда точно понимать, на что можно рассчитывать, а на что нет. Чтобы не обманываться. Но, может, лучше чуть меньше правды? И чуть-чуть обмана и самообмана?

- Теперь все от тебя зависит, - ответил Юрий, размыкая объятья. – Если примешь, останусь здесь, с вами. В качестве персонального кучера, - он чуть улыбнулся, при этом пытливо вглядываясь в лицо Арины.

- Ты это всерьез?..

- Более чем. Знаешь, Ариша, до меня на старости лет наконец, дошла одна простая истина. Человек должен быть там, где его сердце, и там, где его любят, где он нужен, где его ждут. А мое сердце – с тобой. И если гора не идет к Магомеду, то Магомед идет к горе. Мы уже довольно попортили себе жизнь, не стоит продолжать, что скажешь?

Зазвонили, возвещая начало крестного хода, колокола Андреевской церкви.

- Я скажу, что хочу быть с тобой рядом всегда, каждую минуту, что больше всего на свете боюсь, что ты уедешь вновь, и готова умолять тебя не уезжать и остаться с нами, - выпалила Арина. – Остальное договорим вечером! Крестный ход начинается, нас ждет Лара!

Он все же успел еще раз молниеносно поцеловать ее, и вдвоем они побежали в дом, где изнывала, наблюдая из окна «немое кино» Лара…

Полчаса спустя из Ольховатки выходила пестрая процессия. Впереди – Федька с сияющей Рождественской звездой, о. Андрей Лекарев с крестом, следом Валерий, Георгий и Николка с хоругвями, Нина и Анна с иконами, затем груженые подарками саночки, запряженные белой кобылкой из Лекаревской конюшни, которую вел под уздцы Петр, за ними – весело гомонящая ребятня. Замыкали шествия сани, запряженные забавной каурой лошадкой, с двумя тепло одетыми и укутанными пушистым покрывалом пассажирками, счастливыми, как ни в _ркой другой день своей жизни, и столичным профессором и журналистом в качестве кучера. Гонцы добра спешили делиться светом Праздника с теми, до кого он еще не достиг. Они шли по заснеженным дорогам, среди ослепительных в сиянии солнца полей и лесов и несли _риистову радость утружденным скорбями душам.

Торжествуйте, веселитесь

Люди добрые со мной,

И с восторгом облекитесь

В ризу радости святой.

 

Ныне Бог явился в мире –

Бог богов и Царь царей.

Не в короне, не в порфире

Сей Небесный Иерей.

 

Он родился не в палатах

И не в убранных домах.

Там не видно было злата,

Где лежал Он в пеленах.

 

Невместимый Он вместился

В тесных яслях, как бедняк.

Для чего же Он родился?

Для чего же бедно так?

 

Для того, чтоб нас избавить

От диавольских сетей

Возвеличить и прославить

Нас любовию своей

 

Вечно будем Бога славить

За такой день торжества!

Разрешите Вас поздравить

С Днем Христова Рождества!

 

Много лета вам желаем,

Много, много, много лет.

 

 Елена Семенова