Сейчас мало кто из простых (да и не только простых) людей считает перестройку благом (особенно из переживших ее): ударила она практически по всем, и сильнее всех - по творческим людям. Эйфория прошла, мечты о хорошей (а подчас мнилось – и по сладкой) жизни так и остались мечтами. Стало много хуже, чем было. И начали «добровольно» уходить из жизни то один, то другой… Пишу в кавычках потому, что о какой добровольности можно говорить, когда человек загнан в угол и не видит другого выхода, как наложить на себя руки?

Не буду говорить сейчас об актерах, художниках и других творческих людях. Скажу лишь о поэтах. Они оказались в перестройку не нужны властям. О них никто не думал: себя бы спасти, самим бы выжить… Ни сборников, ни гонораров. Писать «в стол», надеясь, что когда-то, скорее всего, после смерти, будешь услышан (так себе перспектива!) согласен не каждый. И стали уходить «в никуда» один за другим (только в Свердловске-Екатеринбурге): поэт, автор-исполнитель, студент журфака УрГУ Александр Башлачев (27.05.1960 – 17.02.1988); поэт, друг Бориса Рыжего Роман Тягунов (28.07.1962 – 31.12.2000); сам Борис Рыжий (08.09.1974 – 07.05.2001); Владимир Мишин (20.11.1958 – 06.11.2005).

Об Александре Башлачеве (из википедии): «По словам его фактической жены Анастасии Рахлиной, Башлачев был очень одинок, так как его духовное видение было особенным, а взаимопонимание с людьми было возможно лишь до некоего барьера, который невозможно преодолеть, поскольку ты видишь то, что не видят другие. Невзирая на то, что люди были ему интересны (а он, в свою очередь, им) и были люди, которых Александр любил (равно как и были те, кто любил его), в общем и целом он был одинок, даже несмотря на свою общительность. Кроме того, по воспоминаниям людей, общавшихся с Башлачевым, примерно с середины 1986 года он испытывал серьезный творческий кризис, который мог послужить причиной самоубийства…»

О Романе Тягунове (из википедии): «При жизни книг не выходило. Посмертно вышла первая книга «Стихи» (Издательство Уральского университета, Екатеринбург, 2001). В 2011 году вышла книга стихов «Библиотека имени меня» (Издательский дом «Автограф», Екатеринбург, составитель — Е. П. Касимов)».

Так вышло, что из четырех поэтов, упомянутых выше, я был немного знаком с двумя: Борисом Рыжим и Владимиром Мишиным. Именно о последнем хочу рассказать: в этом ноябре ровно 20 лет, как Владимир ушел из жизни. Ушел добровольно. Он тоже, как и Башлачев, писал не только стихи, но и песни, и тоже был, по сути, одинок. И, как у Романа Тягунова, при жизни у Владимира не было издано ни одной книги стихов. Больше того – все его единичные публикации состоялись исключительно в местных екатеринбургских газетах, в самую перестройку, начиная с 1993 года. Газета, говорят, живет один день, и стихи в ней – не намного дольше…

Впрочем, по порядку. Родился Мишин в Оренбуржье, служил в армии, не доучился в художественной школе, но поступил в Свердловский архитектурный институт, где учился вместе с Вячеславом Бутусовым (тем самым, из «Наутилуса Помпилиуса»), дружил с ним, и – более того – учил его играть на гитаре. Когда Вячеслав приезжал в Екатеринбург из Москвы – на гастроли или в гости – обязательно находил Мишина, и они встречались. Владимир писал картины маслом, говорят, неплохие; писал песни на свои стихи и, по свидетельству лучше знавших его, чем я, имел хороший голос. Про стихи не говорю: Мишин, на мой редакторский взгляд (да и не только мой) – поэт масштаба не Урала, а по меньшей мере всероссийского. У Владимира была (и остается) единственная дочь Маша, которую он любил буквально до самозабвения:

Ну, здравствуй, дочь. Я выпил, но – пришел.

К тебе пришел – кому еще я нужен?

На ручки к папе хочешь? – Хорошо,

пусть стынет без того остывший ужин.

Ну расскажи: как у тебя дела,

как ты спала – и кто тебе приснился?..

Ты не спала – ты все меня ждала?

Прости, малыш, я малость припозднился…

 

…Я для тебя не жаден и не зол,

Не занят, не устал и не простужен…

Ну, здравствуй, дочь! Я наконец пришел –

пришел к тебе. Кому еще я нужен?

Знаю точно: это не просто слова. Когда Владимир развелся с мамой Маши, он снял «однушку» в соседнем доме. Я был около этих домов на Уралмаше: из окон одного виден другой. Маша занималась танцами, и однажды Мишин сам сшил ей для выступления концертное платье.

Познакомился с Владимиром я сначала заочно, через его тезку, поэта Зюськина, живущего сейчас в Самаре. Однажды Зюськин, которого я хорошо знал, обратился ко мне: «У меня есть знакомый, талантливый поэт Мишин. Я ему давно обещал опубликовать где-нибудь его стихи. До сих пор не удалось. Посмотри, может, сочтешь возможным напечатать…» (Я тогда был основателем и редактором международного литературного альманаха «Воскресенье»). Владимир передал мне (это был 2004 год) несколько пожелтевших, еще машинописных, листков со стихами Мишина. Подборку его я напечатал в 4-м номере альманаха. Это была первая публикация Мишина в чисто литературном издании. Перед презентацией альманаха Зюськин меня ему представил, я передал авторские экземпляры. И весь вечер Мишин сидел, сжимая их в руках, чтобы не дай бог их никуда не «ушли». Сидел скромно, сгорбившись, и даже отказался прочитать свои стихи, отнюдь не от гордости. Читали их мы с Зюськиным. Потом была еще одна мимолетная встреча – тоже, кажется, на каком-то лито.

В третий (и последний) раз я столкнулся с Владимиром на перекрестке в мае 2005-го. Меня остановил мужчина в черных очках (я не сразу его узнал), посмотрел поверх них и поинтересовался: «Это некто Лобанов?» Я кивнул. «А это некто Мишин…» (с чувством юмора у Владимира всегда было хорошо). Я позвал его в сентябре (поскольку летом все лито на каникулах) прийти на «Бард-кухню», принести стихи, пообещал обязательно опубликовать. Но Владимир так и не появился. Тогда я взял у Зюськина прежние публикации Мишина в областной молодежной газете «На смену!» и составил из них небольшую подборку. Запланировал на седьмой, весенний, выпуск альманаха. Вышла она уже посмертно… 6 ноября 2005 года Владимир Мишин вышагнул с 12 этажа своей квартиры на ЖБИ. Стоял на балконе, курил и внезапно вышел, не оставив записки. Из-за этого пошли слухи, мол, не сам, помогли… Но на самом деле они не имели под собой никакого основания: Владимир еще был жив, когда приехала «скорая» и повезла его в больницу. Последними его словами были: «Я сам…» Да, собственно, и не нужна была предсмертная записка: Мишин написал их очень много – в своих стихах. Вот всего лишь одна из них (так и называется – «На столе записка», март 1992 года):

«Прощайте. Ухожу. С меня довольно.

Блажен, кто верит: истина – в вине

Простите все – кому я сделал больно.

Прощаю всех, кто делал больно мне..

Прошу не много: берегите дочку…

…за сим желаю долгих лет и зим.

Ну, мне пора. Прощайте. Ставлю точку».

 

Поставил – и ушел…

…за водкой в магазин.

Чуть ли не в тот же день мне позвонил Зюськин. Голос его дрожал (позже, когда мы поминали на одном из лито Мишина, Зюськин, читая стихотворение Владимира «37-е декабря», не мог сдержать слез и попросил меня: «Дочитай. Я не могу…»). А спустя короткое время спросил: «У тебя нет знакомого редактора, который мог бы собрать сборник Володи?» Я спросил: «А мне не доверяешь?» Зюськин смешался: «Я не решился обратиться к тебе, зная, что у тебя просто нет времени». Я ответил: «Для Мишина я время найду». Владимир добыл мне компакт-диск со всеми стихами Мишина – у кого-то из его друзей, я собрал первый (к сожалению, посмертный) сборник «Как ни странно, но – хочется жить», сверстал его, договорился с критиком Сергеем Колосовым, филологом и талантливым поэтом (из г. Олонец) Георгием Чернобровкиным, они написали вступительные статьи, Зюськин нашел деньги, типографию, договорился с книжным магазином о продаже. Сборник вышел весной 2006-го и практически сразу же стал раритетом. Мишина как поэта начали узнавать, говорить и писать о нем. В 2011-м Зюськин собрал и издал второй его сборник «Слепой жонглер» (по названию стихотворения Владимира). Сейчас, если набрать в поисковике «Владимир Мишин», выйдут и его стихи, и биография, и восторженные отклики. Но Мишину это все было нужно при жизни! Жалею, что тогда смог опубликовать его стихи лишь однажды. Посмертно вышла также (с подачи Владимира Зюськина) подборка в екатеринбургском литературном журнале «Проталина» (ныне закрывшемся) и (с моей подачи) – в газете УрО РАН «Наука Урала», в котором благодаря журналисту и поэту Евгении Извариной ежемесячно появлялась литературная страничка.

Можно, конечно, только гадать о причинах такого ухода, но, познакомившись почти полностью с литературным наследием Мишина (основная часть его стихов пришлась на перестройку: 1991 – 4, 1992 – 10, 1993 – 25, 1994 – 37, 1995 – 54, 1996 – 45, 1997 – 49, 1998 – 1, 1999 – 3, 2000 – 17, 2001 и 2002 – по 1 стихотворению, Владимир всегда обозначал не только дни написания стихов, но иногда и время их написания), могу сказать точно: его творчество питала перестройка, но и она же его сильно подкосила. И это отчетливо заметно по стихам.

…Когда придут без комплексов мессии,

Что в этот час сосут тугую грудь,

И, даст-то Бог, несчастная Россия

Во тьме обрящет свой (особый) путь…

И на виду в любой библиотеке

Лосниться будет том моих стихов;

И чуть добрей друг к другу станут люди,

И будет жить приятно и легко!..

…вот только жаль: меня уже не будет –

Тогда уже я буду далеко…

Он чувствовал, что:

…Жизнь утекает в трубу –

Будто дым в Верх-Исетском заводе.

Другими причинами могли быть неустроенность в личной жизни, измены его женщин (в стихах Мишин буквально обнажался):

Нас предают и уходят друзья,

Близкие женщины, жены и дети,

Блудные кошки; но радуюсь я –

Нет ничего постоянней на свете

Преданной крысы. Промчатся года.

Станем беззубы мы, толсты и лысы –

Но не уйдут никогда никуда

Старые-добрые мерзкие крысы…

…неудачи в работе (на постоянную он никак не мог устроиться), отсутствие публикаций… И это (опять же!) видно по его стихам:

…Но не дай боже стать тебе маститым,

Писать по распорядку за столом.

А им, маститым – что же, он простит им,

А не простит – так тоже поделом.

 

Один, доверясь внутреннему критику

Не отделяет зерен от плевел;

Другой – вообще с ума сошел в политику

И почерком заметно полевел;

А третий – тот ударился в пророчество,

Поя осанну глупости людской…

А я свое рифмую одиночество

С своею же смертельною тоской.

Показательно его стихотворение «Псевдопародийное, самоироническое»: в нем описывается путь поэта, который, «сонеты сочиняя на ходу», идет очень осторожно, чтобы «не дай бог, упав на скользком льду, / не обронить нечаянного слова». А потом, «принеся сей груз к себе домой, / пройдя притом шестью кругами ада, / с пером в руке уходит на седьмой, / что освещает тусклая лампада - / пока в ночи вдруг не отключат свет…» И, развивая известную строку Евгения Евтушенко, делает совершенно верный вывод:

Поэт в России – больше, чем поэт!

Но – меньше, чем электрик либо дворник.

Электрик и дворник без работы и денег не останутся. А вот поэт… Про гонорары давно никто не говорит, даже больше: поэт сейчас вынужден платить за то, чтобы его напечатали… Совершенно дикий перевертыш! Иногда создается впечатление, что власти не нужны поэты. О них вспомнили только в последнее время… А пока Мишин констатирует (в ноябре 1994-го):

Я все реже пишу –

У меня нынче новое хобби:

Караулить авто

От таких, что не пишут совсем…

 

…Вот так уходят и поэты понемногу –

Кто в машинисты, кто в водители такси…

Мишин хотел идеального мироустройства, но прекрасно понимал: это нереально.

Я хотел бы вернуться на тысячу лет, когда

Была менее изысканной, но более прямою речь:

Когда «мясо» значило «мясо», «вода» - вода,

А «огонь» - огонь, ну а «печь» - так и вправду печь.;

Человек разумный уже приручил собак

(так как не был знаком с трудами Экзюпери),

Сеял хлеб, разводил овец и курил табак…

Я б собакой стал. Скажешь, глупо? Не говори.

В «Нетрезвом посвящении Мичурину» Мишин просит известного селекционера:

Посади меня в землю, зарой по колено в нее,

Утопчи и полей ключевою холодной водицей –

И, пока не привьюсь, проследи, чтоб меня воронье

На корню не склевало бы в духе вороньих традиций.

И я корни пущу – и пущу их, даст бог, глубоко…

И буквально молит (и эти крики души - «поймешь… что никому не нужен» - слышатся во многих стихах Мишина):

Посади меня в грунт, посади поскорее, мой друг!

А не то посажу себя сам – только вниз головою!

В стихотворении «Колыбельная для больного» Мишин опять описывает идеальную картинку:

Скоро будет у нас

Много денег и личного счастья.

Редкий фрукт ананас

Загнездится на каждом столе..

И отучимся мы

Резать души на мелкие части.

Лишь на гибель зимы

Будем плакать по ней в феврале.

Но если в начале стихотворения еще описывается душевный подъем:

…Уже строят чертог,

И Мария Христа родила…

То в конце все оборачивается совсем другой стороной:

Уже строят острог.

А Мария Христа родила.

Т.е. того, кто вскоре будет распят. И прекрасно чувствует («Пессимистическая комедия»):

Когда ж забрезжит свет в конце тоннеля –

Уже не будет сил к нему идти…

В очередном «Нетрезвом посвящении», на этот раз Гоголю, Мишин описывает перестроечные реалии:

Внуки детей ленинградской блокады

Вышли – полвека спустя – на панель.

Внуки внучат плодовитого Шмидта

Вышли до времени из берегов…

Правнуки внуков детей Подземелья

Греют персты в переходах метро…

«На еще штуку», - я подал. И молча

Он испарился – как воздух, как газ.

Что-то до боли знакомое, волчье,

Только и видел в углах его глаз.

А в «Нетрезвом посвящении Евгению Матвееву», актеру, обращается, видимо, к власть имущим:

Лучше б вы на себя почаще глядели –

А еще очки в дорогой оправе…

Где же были вы, когда нам галдели

О моем вполне легитимном праве

На полезный труд и активный отдых,

И моей потребности что-то хавать…

К сожалению, ныне мало что поменялось… Мишин прекрасно понимал, к чему все идет («Екатерибург-Свердловск-Екатеринбург»):

Однако алых полотнищ материя

Взошла, погрузив Россию во мрак

Надолго.

Но вот мандатом доверия –

Взметнулся высоко трехцветный стяг.

 

И князи из грязи оделись модненько –

Малиновый лепень, цепь – на ура.

Калека ж с лотка торгует исподники.

И бомж собирает банки с утра.

 

Пришел беспредел, а ему и рады:

Воруют все – от завода до кафеля.

Крадут демократы и губернатор,

Из крови делает доллары мафия.

 

И спят в подъездах бездомные дети,

И нищие тянут к прохожим руки.

И воды Исети забыли сети,

Но прибывают могилы в округе…

И даже в посвящение любимой дочери Маше врываются реалии 90-х (в те годы Екатеринбург называли «вторым Чикаго»):

Что ж нам готовит текущая ночь? –

Пробил четвертый на улице час

Из пистолета.

Спи, моя радость, любимая дочь!

Видимо, нынче не будет у нас

Бабьего лета…

Владимир не был способен пристраивать свои стихи. Думаю, что публикации в газете «На смену!» устроили ему друзья, работавшие в этой «молодежке» - журналист и поэт Сергей Нохрин (которого Мишин считал своим литературным учителем) и карикатурист Аркадий Пятков. Нохрину Мишин посвятил не одно стихотворение. Ни Нохрина, ни Пяткова уже нет. Да и самой «Насменки» нет: она, выходившая с 1920 года, гремевшая в области в перестройку, «почила в бозе» в 2009-м. В 1991-м ее тираж составлял 185.000, в 2009-м – всего 2.000… Были и другие причины: Маша Мишина выросла и уже не так была привязана к отцу (что, в общем-то, нормально – птенцы оперяются и улетают из гнезда). А в конце жизни Владимир придумал, что у него рак горла (много курил, голос сел, а это для поющего Мишина могло показаться катастрофой): к врачам не ходил, анализы не сдавал.

Больше же он страдал от того, что не на кого было опереться. Друзья были (кто еще остался в живых и не уехал из столицы Урала), но в то время каждый буквально выживал, мало у кого оставалось сил на других. Один из друзей Владимира, рок-музыкант, поэт Олег Халиулин, сказал мне, что накануне (он тоже жил на ЖБИ, как и Мишин) услышал звонок в домофон. «Но я тогда не мог подойти! Когда подошел, звонка уже не было… Это Мишин приходил. Я знаю, это был он. Если бы я тогда знал… я бы все бросил, подошел. Он ко мне приходил! Я бы его отговорил…» Олег до сих пор не может себе этого простить. Но даже если бы отговорил – надолго ли?

Как вниз неприятно смотреть,

Но – тянет и тянет к окошку…

А жаль, что нельзя умереть

На время, шутя, понарошку.

 

Ужо бы забегали вы,

Заохали и загалдели:

Какой человек был, увы,

Да как мы его проглядели?!

 

Вот так вот жуем и живем,

Печемся о неграх в Марокко –

А люди сгорают живьем

У самого бока до срока!..

 

…и даже упавший забор

Ласкаем сочувственным взглядом,

Но – не замечаем в упор

Того, кто живет с нами рядом:

 

Того, кто как перст одинок,

Заброшен, забыт и не понят,

Того, кто до нитки промок –

Того, кто фактически тонет

 

В забвенья холодной воде,

Накрытый волной равнодушья,

Того, кто оставлен в беде

Один умирать от удушья!

Вот таким был Владимир Мишин: талантливым, скромным (но, тем не менее, буквально обнажавшимся в стихах), ранимым, буквально кричавшим: «Я есть! Я еще жив!». И сколько их было таких – талантливых (да и не только), желавших людской любви, да пусть хотя бы малейшего внимания… Но каждый выживал (да и сейчас выживаем) практически в одиночку…

И напоследок – пара строф из стихотворения Владимира Мишина «Одна догадка»:

Город – как на ладони – окрест,

Я вершина – и нет меня выше!

«Сорок метров – каков «эверест»!» -

Скажет кто-то, но я не услышу…

И у самого края перил

Гляну вниз – и отпряну небыстро…

Я не слышу, ведь я говорил!

…Так случаются самоубийства.

Евгений Лобанов, г. Екатеринбург